– Про авторитетов – это точно, – сказал Глеб. – Раньше все говорили о том, что нужно уважать старших, слушать стариков. А я смотрю, – старики первые перекрасились. Вот у меня отец недавно ногу сломал. Я побежал за врачом в поликлинику, а там рабочий день уже кончился. Доктор уже переоделся, но сказал: ладно, заеду к вам, тем более что мне по пути. Вышли мы из больницы, а у него тачка – я такой в глаза не видел. Длинная, огромная. Салон из кремовой кожи, потолок высокий. Решетка радиаторная как зубы блестит. Я, конечно, офигел, но виду не подаю. Еду себе, балдею, а там езды до дома – от силы минут пять. И вот подъезжаем мы к дому, – не спеша, красиво, как в бухту на линкоре. Бабки у подъезда рты открыли. Врач уже вышел, а я дверь открыть не могу: внутри ничего похожего на ручку нет! И тут доктор на глазах у всех соседей обходит машину, и мне открывает дверь! Как шофер начальнику. Но самое смешное было дальше. После этого все бабки со мной здоровались. Месяц, или даже два. Потом видят, что шофера моего уже нет, и перестали. Наверное, подумали, что я разорился. С такими здороваться – только время тратить. Не авторитет.
– Авторитеты! – снова донеслось из темноты. – Вот у меня сосед, пацан пятилетний, как-то в гости зашел. Мать ему старый плакат Ленина показывает и говорит: а знаешь, кто это? А он ей по слогам: Та-рас Гры-горовыч Шэв-чэн-ко. Ты понимаешь? Идола поменяли, в мозг новую тырсу засыпали. И ты с этой тырсой в голове живешь себе, живешь. Учишь что-то там, веришь. А потом – бац! И умираешь. Вон у нас с Томом столько друзей в могиле. Хорошие пацаны, а уже за оградкой лежат. И я вот думаю, – а зачем они все это делали? Читали всех этих болтунов, учили там что-то. От смерти их это не спасло ни разу. Они свалили отсюда вообще по малолетке. И теперь сидят там такие, и спрашивают: а что это было, пацаны? А зачем мы тратили на это время? А что нам дала алгебра или, это, как его… рисование? Ничего не дало. И кто это не понимает, тому нужно витамины принимать, от мозга.
– Ты Тараса не трожь, – зевнув, сказал Том. – Он еще при царе панковал.
– А что касается истины… – Монгол не слушал его. – Я зуб даю, что если бы кто-то и знал истину, и хотел бы ее людям донести, то заткнули бы его в два пенделя, да еще и люлей отгрузили бы, – по-сталински, для порядку. Потому как бардак от этой истины такой начнется, что и беспредел раем покажется.
– Конечно, субкультура может быть чиста, честна, искренна, – продолжал Веня, обращаясь непонятно к кому. – Но она ведь как паразит. Есть такое растение – омела. Может, видели, – зеленые шары-паразиты на старых деревьях. Омела зеленеет зимой, желтеет весной и опадает летом. У нее все наоборот. Иногда эта штука даже зеленее самого дерева. Омеле может не нравиться его носитель, но она не имеет корней. Так и вы. Если вы не хотите ничего созидать, так зачем ругать старое гнилое дерево, на котором выросли? Вы же без него, иными словами, – без краденого винограда на грядке, просто не выживете. Вы ищете Истину на дне чужого колодца. Вот поэтому рок и умрет.
– Что ты к этому винограду привязался! – устало сказал Глеб. – Как будто сам его не ешь?
– Я ем, и страдаю от этого, а вы считаете, что он – ваш. – Веня зевнул.
– Я знаю массу панков и хиппарей, которые работают на заводах, и им просто не хватает этих грошей на нормальную жизнь в нашем вороватом обществе. Я также знаю мажоров-тунеядцев, которые прекрасно вписаны в этот мир. И если такой урод приезжает в Ялту, снимает дорогой номер в отеле, и выходит перекусить на набережную, то сам бог велел отобрать у него жратву. Мы плюем в лица людям, обществу, которое думает только о бабле. Обществу это не нравится. Вот и все дела.
– Все ясно, – подытожил Том. – Люди – вот главная проблема человечества.
– Харош спорить, философы, – глухо пробормотал Монгол. – Все ваши мысли происходят от ваших мозгов. А мозги нужно экономить, чтобы соображать. Они, между прочим, электрические. Точка.
Том проснулся рано. Солнце уже встало над миром, но едва уловимая прохлада давала знать, что еще утро.
Вставать не хотелось, и он лежал, глядя сквозь прищуренные веки на небо. «Вот он, возврат в природу без прикрас, – думал он. – Нужно постоянно добывать себе пищу. Чем и занимаются животные. Государство всего лишь упростило этот процесс».
Чувство голода стало их постоянным спутником. Их желудки подтянулись, стали неприхотливы к пище и скромны в запросах. Вначале это не очень их беспокоило: перебиться едой удавалось всегда. Но постепенно Том стал замечать, как недоедание меняет его отношение к людям, к жизни. В нем будто просыпалось временами животное – огромное, страшное, немилосердное. Сытые спокойные люди, сидящие на набережной в ресторанах, стали раздражать его своей расслабленностью, самоуверенностью. «Что с вами станет, если вы лишитесь своих денег? Как быстро слетит ваша тонкая человеческая оболочка, и вы покажете вашу животную суть?» – думал он.
