Дождь был крупный, с пузырями, и отчаянно холодный. Он монотонно и тревожно барабанил по земле, тарелкам, кастрюлям. Рядом с Вениной палаткой образовался ручей. По нему текла рыжая глинистая вода, постепенно превращая зеленую поляну в сплошную огромную лужу. Время от времени по его руслу врывалась со склона новая порция воды, будто кто-то вверху нажимал на педаль огромного сливного бачка. Веня попробовал было отвести его подальше от палатки, но вскоре таких ручьев стало много, и он бросил эту затею. Дождь не умолкал. Грязные потоки пронизывали лесок, неслись через всю поляну, и обрывались вниз, подмывая корни висящих над обрывом деревьев, смывая с обрыва ветки, траву и мусор. Туда же время от времени обваливались большие куски земли, с дробным глухим грохотом падая на пляж. Часам к двум ночи до всех стало доходить, что вокруг не просто дождь, а настоящее стихийное бедствие. Том выглянул вниз с обрыва. Толикова халабуда, видно, дала течь: жители берега повыскакивали из своего убежища и, перекрикивая шум дождя, заметались вокруг вещей, пряча и привязывая уже не только то, что могло промокнуть, но и кастрюли, сковородки, котелки, – все, что могло уплыть или сгинуть под слоем грязи.
– Кто там пел: наша крыша – небо голубое? – внизу зло орал пьяный Толик. – Крыша ваша потекла!
Том огляделся вокруг, снова спрятался под деревом. Их роскошная зеленая лужайка превратилась в мелкое глинистое озерцо, а дождь и не думал прекращаться. Часа в три по земле весело поскакали градины величиной с вишню.
Бездомные граждане разбились по палаткам. Глеба приютила семья Параноида, а Тома и Монгола пустил Веня. На полу в палатке хлюпала вода: защитные канавки-водоотводы давно утонули посреди сплошной бурой жижи.
Устроившись на влажных пеньках, они кружками вычерпывали воду, молча ожидая утра.
– Как-то на маевке попали под дождь, тоже без палаток. – Том достал бутылку со спиртом. – Выпили, а потом бац, – и сразу утро.
– Я вообще спирт не пью, причем долго и часто, – сказал Веня. – Но, увы, сейчас этого требует философия момента…
Дождь немного поутих. Веня выглянул наружу, грустно обтер свою кружку от налипшей грязи и сказал, грустно улыбнувшись:
– В детстве мне говорили: Веня, мы возьмем тебя на море, если будешь хорошо себя вести. В старости скажут: Веня, мы возьмем тебя на море, если будешь хорошо себя чувствовать. Так выпьем же за море, которое, в отличие от родни, всегда нам радо.
…К утру они, мокрые и веселые, выбрались из палатки. Долгожданный рассвет никогда не встречался так бодро и радостно, как в то утро. Он имел все признаки новой эры человечества.
– Адама из рая выгнали даже без зубной щетки, – довольно сказал Веня. – А у нас целая палатка.
Дождь прекратился, когда уже рассвело. Выйдя из палатки, они увидели, что их зеленая поляна превратилась в землисто-желтую, полностью закатанную глиной ровную площадку с небольшими лужицами воды. Ни травы, ни сена на ней больше не было. Не только берег, но даже море поменяло цвет. Оно стало желтовато-молочным, местами нежно переливаясь радужными разводами бензиновой пленки. В нем плавали небольшие островки мусора из сбившихся вместе ящиков, досок, пакетов, будто где-то рядом произошло кораблекрушение. На горизонте, в сиреневой утренней мгле доисторическими мамонтами трубили корабли. Их тревожный и протяжный стон катился далеко вдоль берега.
Том обернулся.
Посреди поляны, по щиколотку в воде, стоял Параноид и хлопал своими космически синими глазами. В его измазанной грязью и жиром ручонке был крепко зажат обсосанный, как леденец, кусок сала. Том сразу узнал характерную мягкую темно-желтую шкурку с черными оспинками от соломы. Он вздохнул, почему-то воровато оглянулся назад, – не видит ли кто еще, затем хлопнул в ладоши.
– Иди, иди домой.
Параноид повернулся и послушно побежал к себе. Том подошел к обрыву.
– Ну, чтобы у нас было много денег, и мы не потеряли на этом здоровье! – засмеялся Веня, и они снова с громким треском сдвинули кружки.
Солнце уже припекало, когда они, развесив на деревьях промокшие тряпки и обувь, повалились кто где и уснули жадным поспешным сном.
К обеду обеспокоенный состоянием Валикового гардероба, Том пошел к отстойникам. Он обнаружил вещи именно в таком виде, как и предполагал: присыпанные грязью и мусором, они плавали посреди вымытой потоком лужи.
– Они сгниют, Валик, – вслух сказал Том. – Все тленно, кроме твоих стихов и космического коммунизма.
Он развесил их сушиться на ветках, но затем, подумав, что их могут заметить с лестницы и непременно украдут, взял с собой, раздав по дороге каким-то волосатым и семье Параноида. Себе он оставил большое, немного потасканное махровое полотенце с изображением выходящей из моря обнаженной женщины.
– Продам в Гурзуфе и куплю хлеба, – сказал он Вене.
– Не продашь ты его. Оно старое и грязное. Это я тебе как еврей говорю, – ответил тот.
– Посмотрим, – пожал плечами Том и отправился в Гурзуф.
«Буду продавать его как коврик, – пришла ему в голову гениальная мысль. – Если как коврик, то вроде и ничего».
