– Ну и денек, – наконец выдохнул Монгол, достав флягу с водой. – Часа четыре назад чуть не подохли. А теперь лежим вот, водичку пьем. Он поболтал фляжкой. Фляжка тяжело и полно курлыкнула. – Тепло, приятно.
– Кстати, а ведь мы ту воду на горе так и не допили, – вдруг сказал Том. – Там же чуток оставалось. Если бы я писал книгу про человека, который умирал в пустыне от жажды, я бы никогда не написал, что он допил воду
– Когда-нибудь ты напишешь книгу про наши похождения. Про Назарыча. Про ежика.
Том посмотрел на Монгола, как будто впервые его увидел.
– Ты смеешься? Кто поверит, что грузин ехал в машине под «Чито-дрито»?
– Ну наврешь. Напишешь – армянин.
– А что мы нашли бутылку бренди, а потом пакет мидий. А склад с арбузами? А хлеб из окна? Прямо чунга-чанга, синий небосвод. Ешь кокосы, жуй бананы.
– Ну ты же про жизнь писать будешь, а не басни сочинять.
– А Медведь-гору ты сзади видел? Туда же в своем уме никто не полезет. Она же почти отвесная!
– Так мы ж ночью лезли! – нашелся Монгол. – В темноте не видно.
– Не, Монгол. Реальность невысказуема. Это такая штука… Со смещенным центром тяжести смысла.
– Я тебе точно говорю. Все песни пишут, а ты книгу напиши, в стиле панк.
– Я даже знаю, как она будет называться. «Преодолевая разум». Как тебе?
– Назови лучше «Гуляй-Лето».
– А что это?
– Была со мной история. Помнишь, когда тебя с картиной перемкнуло. Я тебе говорил еще, что случай странный был. Ну и вот. Как-то ездили мы в Ленинград, на соревнования. В седьмом классе, кажется. Когда все кончилось, у нас оставался свободный день. Тренер отпустил нас самих по двое-трое по городу погулять, и вечером за вещами домой вернуться. А жили мы в Лигово. Это далеко, нужно на электричке ехать с Балтийского вокзала. Ну, погуляли мы с другом Генкой по городу, и на вокзал приехали. Смотрим, на лавке колдырь какой-то спит, а неподалеку – бутылка вина непочатая. И – никого рядом. Я ее схватил машинально, в сумку сунул. Говорю потом: «Генка, попробуем?» Все равно соревнования кончились. Тот отказался. А я говорю: «Слабак ты». И полбутылки залпом выпил. Иду такой, трезвый, и ни в одном глазу. Думаю, вот колдыри слабаки. Еще выпил. И тут ка-ак даст по мозгам. Я бутылку выкинул, говорю: «Не могу идти, Генка! Двоится все! Веди меня домой.»
Дорогу мы знали. Главное было в электричку на Лугу не сесть, но они в другом месте стояли. Тут смотрим – наша электричка. Только они обычно зеленые были, а тут синяя подошла. Мы сели, едем. Я голову к окну прислонил, чтобы прохладно было, а напротив женщина сидит. Вся в золоте, с браслетами. На мать мою ни капли не похожа, а глаза – точно ее! Мамкины. Я честно говорю, я тогда испугался, протрезвел даже. Смотрю на нее, а на меня из незнакомой тетки мать моя смотрит. Смотрит и молчит. Ну вот не бывает такого, чтобы у двух людей глаза одинаковые были, а тут… Короче, мы уже долго едем, Генка забеспокоился. Говорит: не туда едем, станции вообще незнакомые. И тетка эта вдруг тоже говорит: «Я, кажется, не в ту села».
Выходим мы с теткой на ближайшей станции. А там платформа и лес такой дремучий: елки высокие, как стена стоят. На табличке написано: «Гуляй-Лето». И больше никого, кроме нас.
Мы до конца станции дошли, чтобы рельсы перейти и обратно ехать, а тетка эта отстала. Тут навстречу электричка. Мы бегом, Генка в последний вагон впрыгнул, а я снаружи остался, и двери держу. Думаю, что раз глаза мамкины, то это все не просто так. Может, знак мне какой? Хотя я тогда вообще ни во что не верил. А тут прям знание такое, что сомнений нет. И так нехорошо на душе. Как у тебя было.
Монгол вдруг осекся, замолчал, что-то обдумывая. Достал сигарету, закурил, глядя в небо.
– А дальше? – спросил Том.
– А дальше Генка видит, что я снаружи, и тоже из вагона выскочил. Пока тетка дошла, электричка эта уже уехала, и мы снова втроем стоим. А тетка и говорит: «Спасибо вам, что подождали. А вы сами откуда?» Мы: «С Украины». А она: «Я так люблю украинские песни!» И начинает петь любимую песню моей матери. «Тече вода». Песня не очень известная, сам понимаешь. Но я-то знаю, что это за песня! А она мне как будто знаки подает. Мол, ты что, не понял еще? Короче, у меня тогда чуть крыша не потекла. Я и так все вижу, все понимаю, но не скажешь же ей: что там, дома?
– А Генка?
– А Генка вообще не понимает ничего. Стоит, смеется, песню слушает. Короче, приехала электричка, мы сели, а тетка отвела меня в тамбур, и говорит: «Маму слушай, только пива не пей, и все будет хорошо».
– А потом?
– Приехали назад на вокзал, попрощались. И в Лигово уже на зеленой «собаке» прибыли.
Я потом домой звонил, перепуганный. Но самое смешное, что на карте Ленинградской области никакого «Гуляй-Лета» нет. Я искал ее, хоть что-то похожее, куда мы могли приехать. И Генка искал. Прикинь, да? Я с тех пор, кстати, пива не пил. До того случая, в «Ромашке». Сейчас вот думаю, если бы тогда пива не пили, может, быть все по-другому пошло…
– Пива не пьешь, а заливаешь, – хохотнул Том.
