Хата была приземистая, просторная, небогатая. Старый круглый стол, стулья, ковер на стене, небольшой сервант с сервизом. В центре дома располагалась большая, потрескивающая дровами, беленая печь. От нее веяло теплом. Над печью висели большие пучки травы, каких-то сушеных цветов. По печи ползали маленькие дети. Они бегали за печью, выглядывали из-под стола, прятались за шкафами и занавесками, с застенчивым любопытством разглядывая незнакомцев из-за развешенных повсюду пеленок. Вскоре Том понял, что не может их сосчитать.
– Это сколько же у вас детей?
– Восемь.
– А хозяйка где?
– В роддоме.
Через полчаса, уже немного отогревшись, они пили травяной чай и ели жареное сало.
– А не страшно вот так пускать к себе незнакомых?
– Я стараюсь жить по заповедям Божиим, и везде дела Христовы творить, – ответил хозяин. – Ближнему всегда нужно помогать.
Том хотел было поспорить насчет религии, ввернуть пару известных распространенных шпилек, и уже открыл было рот, но тут вспомнил сегодняшнее утро в горах, и себя – жалкого, немощного, молящегося… И умолк.
«Может, случайно все это, то воспоминание, про елочки? – пришло в голову. – Стресс, там, или повезло просто? Но я же не вспоминал, да и не вспомнил бы. Оно ведь само пришло, аккурат в ту самую секунду. Если Бога нет, то это все случайно. А если есть, если Он помог мне, а я спишу это на случайность… Это ли не предательство?»
– Мы все забыли Христа, – продолжал хозяин, пеленая щекастое румяное дитя. – Многим и так хорошо. Потому что Христос требует меняться. Рядом с ним сложно выпить, или покурить. Неуютно как-то. Христа не любят, гонят отовсюду. Христа распинают всегда и везде, куда бы он ни пришел. Будь он посреди нас, – его бы послезавтра распяли. Мы не любим нравоучений. Даже если нравоучитель прав, и от этого зависит наше спасение.
– Вер много, много и нравоучений, – сказал Иван.
– А еще у вас тут грибов много, – перебил его Монгол. – Мы набрали чуток. Может, заберете?
– Спасибо, у меня своих хватает. Здесь вообще грибов полно. Как дождь – так и грибы.
– А это что там за камни лежат? Обвал был? – спросил Том.
– Давненько. В 1927 году, после землетрясения. Раньше Лучистое больше было, потом его от опасных мест отодвинули… Ладно, ребята. Я вижу, что вы еле живые! Ложитесь-ка спать.
Хозяин выдал им одеяла, и они без лишних слов повалились в ряд на деревянном полу.
Утро началось с петухами. Сухие и счастливые, они оделись, поблагодарили хозяина. Тот стоял у калитки, помахал им рукой, и пошел в дом…
Погода с утра наладилась. Небо выплакалось, и теперь любовалось своей синевой в серо-молочных лужах предгорья.
– Протестант явно. Хорошо, не грузовой попался, – сказал Иван, когда они шагали по селу.
– А по мне – хоть кришнаит. Пустил, и слава Богу, – ответил Монгол.
– Не скажи. Меня сосед-пятидесятник как-то раз на собрание к себе пригласил. Они у нас на пустыре собираются. Пришло их человек двадцать. Ну, помолились они, попели там что-то. И вдруг – все одновременно – ка-ак начнут болтать какую-то тарабарщину! Орут, дергаются, плачут, вопят. Кто-то о землю башкой бьется, кто-то голосит навзрыд. Ни одного понятного слова, ни одного вменяемого человека. А когда все вокруг с ума сошли – это, я тебе скажу, ого-го. Через пять минут крыша течь начинает.
– У тебя потекла?
– Я знаю способ, – продолжал Иван. – Садишься в полный лотос, и ставишь вокруг себя астральный кокон. Энергетическая защита.
– Знаю. У меня мать такой шнягой страдает, – сказал Монгол.
– Я в это тогда особо не верил. Но ты прикинь картину, – продолжал Иван. – Три десятка сумасшедших в конвульсиях, а посреди них чел в позе лотоса, сидит и молчит.
– И как, помогло?
– Что?
– Ну, кокон этот.
– А то. Крыша-то на месте. Хотя потом недели две в себя приходил. – Иван нервно засмеялся.
– Какой-то ты впечатляемый. Прям как наш Том, – улыбнулся Монгол. – Но ему можно, его по голове стукнули.
– Не в этом дело, – ответил Иван. – Это сложно понять, пока сам не попробуешь. Поведение – это коллективный договор. Если с тобой кто-то рядом, пусть даже один, – ты можешь с ним оценить обстановку, перекинуться мнением. И тогда тебе плевать на всех остальных, будь их хоть тысячи. А когда вокруг – хотя бы с десяток сумасшедших, и нет ни одного нормального, то через пять минут теряешься. Ориентиры уходят. Ты уже сам думаешь, что с ума спятил. Одного сломает десяток.
– Тебя же не сломали.
– Ну так я всегда в коконе, – засмеялся Иван и похлопал рукой по палатке. – Том, а ты что думаешь?
– О чем?
– Ну, об этом типе.
