Но какъ мы уже сказали выше, образъ жизни ея въ Венеціи не представлялъ ей удобнаго случая къ сближенію съ нимъ, къ тѣмъ "интимнымъ разговорамъ" которые въ ея чаяніи должны были открыть ей такъ много "d'absolument neuf", такъ много безконечно интереснаго. Маркизъ являвшійся къ ней каждый день въ часъ пополудни для поѣздокъ къ антикваріямъ и неизмѣнно сопровождавшій ее по вечерамъ на площадь Святаго Марка, г-жа Сусальцева съ отъѣзда мужа раздѣлявшая всѣ трапезы съ нею и ея домочадцами, "вѣчно стояла между ею и имъ", досадливо жаловалась себѣ самой Елена Александровна. Поспѣловъ со своей стороны отнюдь, повидимому, не питалъ намѣренія выходить изъ строго опредѣленной роли учителя-наемника. Онъ аккуратно приходилъ къ своему ученику въ 10 часовъ утра, диктовалъ ему "изъ Ушинскаго", выслушивалъ со строгимъ вниманіемъ заданный "разказать собственными словами" урокъ изъ Краткой Священной Исторіи (графиня непремѣно требовала чтобъ "этотъ предметъ" входилъ въ программу занятій русскаго преподавателя) и безучастно, но по возможности совѣстливо объяснялъ урокъ "на слѣдующій разъ" изъ той же Исторіи, видимо стараясь не подымать глазъ на неизмѣнно присутствовавшую при этомъ мать мальчика. То же повторялось за завтракомъ и обѣдомъ: онъ сидѣлъ опустивъ глаза въ тарелку и разжимая ротъ лишь для необходимыхъ и по возможности кратчайшихъ отвѣтовъ на робкіе вопросы съ которыми изрѣдка обращалась къ нему хозяйка. Но самолюбіе, а съ нимъ какое-то всегда присущее женщинамъ въ подобныхъ случаяхъ чутье говорило графинѣ что источникъ этой чрезмѣрной, ледяной сдержанности съ всю молодаго человѣка слѣдуетъ искать ни въ чемъ другомъ какъ въ тѣхъ странныхъ, становившихся съ каждымъ днемъ непонятнѣе для нея отношеніяхъ въ которыхъ находился онъ съ неразлучавшеюся съ нею Tony, и что пока она, эта Tony, будетъ тутъ, слѣдуетъ отказаться ото всякой надежды что онъ перемѣнитъ свою явно предвзятую manière d'être. Лишенная возможности "заглянуть ему въ душу, voir clair dans son âme", какъ выражалась она внутренно, она тѣмъ прилежнѣе наблюдала за нимъ съ его внѣшней стороны — и приходила все къ болѣе и болѣе благопріятнымъ для него заключеніямъ. "Онъ революціонеръ", говорила она себѣ (и мы знаемъ что въ этомъ заключалась для вся не малая доля притяженія), "но порядочный человѣкъ, un hommecomme il faut, вмѣстѣ съ этимъ. У него ничего нѣтъ общаго съ тѣми нигилистами которыхъ изображаютъ намъ всегда такими грязными, съ длинными волосами и ногтями вѣчно въ траурѣ. У него ногти круглые, taillés en amande, и длинная аристократическая рука; онъ за столомъ никогда не ѣстъ съ ножа, какъ эти бѣдные мои госпитальные доктора въ ***, которые такъ лязгали бывало ножами своими по зубамъ за обѣдомъ что у меня просто дѣлались des nausées, и я вставала и уходила, подъ предлогомъ головной боли, чтобы не видѣть этой гадости; его скромный единственный костюмчикъ, бѣдный, у него нѣтъ средствъ имѣть ихъ много, а то, я увѣрена, онъ не уступилъ бы самому маркизу въ элегантности своей tenue. Костюмчикъ его сидитъ на немъ свободно и красиво…. И ко всему этотъ его pur accent franèais! Сомнѣнія быть не можетъ: онъ — un jeune homme de bonne maison приставшій по искреннему убѣжденію къ новымъ теоріямъ, и изъ-за этого вѣроятно разсорился съ родными, покинулъ ихъ и все, et comme les nobles chevaliers errants d'autrefois, отправился искать правды въ этомъ скверномъ мірѣ, а за это попалъ въ тюрьму и изгнаніе, pauvre jeune homme!…" И все сильнѣе разгоралось у молодой вдовы желаніе "повѣрить все это въ дѣйствительности", услышатъ подтвержденіе своихъ предположеній изъ собственныхъ устъ "бѣднаго жёнома".
