Шесть недѣль прошло уже со дня поступленія Поспѣлова на должность учителя къ маленькому сыну графини Елены Александровны Драхенбергъ, но въ первый еще разъ сегодня довелось ей разговориться съ нимъ въ волю. До этой минуты ей какъ-то не удавалось оставаться съ нимъ рядомъ вдвоемъ. Прежде всего ее, когда они жили въ Венеціи, "стерегли, точно двѣ цѣпныя собаки" (мы повторяемъ то что говорила она себѣ внутренно), маркизъ Каподимоате и гжа Сусальцева, — одинъ изъ ревности, другая изъ того "бившаго въ глаза" чувства недоброжелательности къ молодому эмигранту которое, по объясненію пылкаго воображенія графини, происходило, "какъ это почти всегда бываетъ dans les grandes passions, вслѣдствіе страсти испытанной ими первоначально другъ къ другу"… Долгъ безпристрастнаго повѣствователя обязываетъ васъ впрочемъ замѣтить что г-жа Сусальцева, проводя въ ту пору всѣ дни и вечера съ "кузиной", менѣе всего заботилась о чувствахъ ея къ кому бы то вы было. Послѣ размолвки съ мужемъ и внезапнаго его отъѣзда въ Россію, "кузина" представлялась ей нѣкіимъ спасительнымъ берегомъ, къ которому удобно было ей до поры до времени подтянуться со своею еще не совсѣмъ надежно оснащенною на-ново ладьей. Разчетъ тутъ былъ самый прямой. Во-первыхъ, нужны были деньги, которыя, какъ мы уже знаемъ, и ссужены ей были банкиромъ подъ поручительство графини. Во-вторыхъ, князь Іоаннъ, во слѣдъ которому стремилась она во Флоренцію, долженъ былъ, какъ оказывалось, провести тамъ не болѣе трехъ, четырехъ дней, предполагая затѣмъ ѣхать въ Римъ и пробыть тамъ до русскихъ Святокъ. Надлежало слѣдовательно вмѣсто Флоренціи, куда сначала предполагали ѣхать "этаблироваться" на зиму обѣ молодыя женщины, склонить "Нелли" къ переселенію въ италіянскую столицу, куда звалъ ее и князь Іоаннъ, говоря что "иначе у него во всей тамошней русской колоніи не будетъ ни одной интимной знакомой". На основаніи сдѣланнаго имъ при этомъ перечисленія лицъ составлявшихъ въ ту пору эту колонію въ Римѣ, Сусальцева сообразила, съ другой стороны, что это были по большей части все незнакомыя ей, къ тому же принадлежавшія къ самой fiue fleur петербургскаго свѣта особы, съ которыми войти въ близость было бы для вся гораздо затруднительнѣе тамъ, особенно при той сравнительно весьма скромной обстановкѣ въ какой она находилась теперь, чѣмъ на берегахъ Сены, гдѣ она соперничала, благодаря мужней расточительности, со всѣми свѣтилами парижской vie moudaine. ей нуженъ былъ поэтому въ Римѣ, какъ на будущее время и въ Петербургѣ, женскій, твердо поставленный въ свѣтѣ, chaperon, подъ покровомъ и при содѣйствіи котораго она могла бы быть признана тамошнимъ русскимъ людомъ "своею" и почувствовать себя "tout aussi à l'aise qu'à Paris." Chaperon этотъ былъ готовъ въ лицѣ все той жe "кузины Драхенбергъ", состоявшей по родству, воспитанію и отношеніямъ въ ближайшихъ связяхъ съ большинствомъ этихъ лицъ изъ fine fleur. Она перезнакомитъ ее со всѣми. Она же въ "случаѣ чего приметъ на свой страхъ и тѣ "assiduités" князя Іоанна которыхъ чаяла прекрасная Антонина Дмитріевна видѣть себя лично предметомъ въ Римѣ, гдѣ при тѣхъ же условіяхъ (то-естъ за тою же удобною ширмой старой дружбы его къ "Нелли") нѣтъ никакой причины, весьма правильно разсуждала она, не быть продолженію того что такъ хорошо началось въ Венеціи"… Объ этомъ своемъ новомъ plan d'installation на зиму гжа Сусальцева толковала каждый день графинѣ, которую, съ другой стороны, старался всячески склонитъ на то же маркизъ, принужденный ѣхать самъ въ Римъ по какимъ-то весьма для него важнымъ и не терпѣвшимъ отлагательства дѣламъ. Но молодая вдова оказывалась неподатливою. "Климатъ въ Римѣ, утверждала она, былъ, по мнѣнію докторовъ, съ которыми она совѣтовалась еще въ Петербургѣ, вовсе неблагопріятенъ для здоровья ея мальчика. Къ тому же она должна была бы тамъ представиться ко двору, такъ какъ лично знакома съ королемъ и королевой Италіи, при которыхъ состоялъ покойный мужъ ея въ пору пребыванія ихъ величествъ въ Петербургѣ. "Это неминуемо повлекло бы за собою то что я была бы принуждена aller dans le monde, а этого именно я вовсе не хочу", заключила она самымъ рѣшительнымъ тономъ.
— Но почему не хочешь, почему? приставала къ ней однажды болѣе обыкновеннаго Антонина Дмитріевна:- твой трауръ кончается, ты недостаточно еще стара чтобъ отказаться вдругъ отъ свѣта безо всякой разумной причины, и еслибы ты это сдѣлала, всѣ стали бы отыскивать эту причину — а такъ какъ люди злы прежде всего, то и нашли бы ее въ томъ по всей вѣроятности чего у тебя и въ головѣ нѣтъ, можетъ-быть…
Графиня поняла намекъ и вся вспыхнула.
