Надо идти к церкви. А то если сядут на твое место, то просто так не уйдут. Надо прийти, чтобы видели, что не сдох, а там и обратно – главное, чтоб не думали, что тебя нет. Они только так понимают и еще когда бьют или режут. Слово доброе – нет.
Он оделся и встал.
Встал тяжко, с матом.
Сделав три шага, он понял, как это трудно, сделал еще три, и тут все поплыло перед глазами и пол ушел из-под ног.
Он оперся рукой о стену. Она шершавая и холодная. От нее пахнет сыростью. Она твердая. Не надо ему на улицу. Не надо к церкви. Ему надо в аптеку, вот что ему надо.
Пол не качается, и он идет вверх по лестнице. Он кашляет и ругается. Он задыхается. Тогда он останавливается и ждет, и слушает, как бьется в груди сердце. Выше. Выше. Вот и все, он уже перед дверью. Тут как на улице. Холодно. В двери щели, и из них дует, со снегом, а когда на улице ветер, дверь хлопает и мешает заснуть.
Он выходит на улицу.
Здесь скрипит снег и градусов тридцать.
Он останавливается. Он делает вдох, воздух жжет ему горло, и он сильно кашляет.
Сколько у него денег? Что если не хватит? Одни ведь железки.
Он считает. Рубль… Рубль пятьдесят… Рубль восемьдесят… Два… Два десять.
Ему плохо. Очень плохо. Ломит тело, а ноги ватные и подгибаются. Аптека близко, через два или три дома, он ходит мимо нее каждый день, но сегодня это не близко. А до церкви вообще не добраться. Он завтра очухается, и если кто сел, тот свалит, а не то он ему шею сломает. Главное, чтоб братья не лезли, а то с ними драться не будешь. Если скажут, что это правильно, что на твое место сели, то сваливай сам. Или где-нибудь жди эту суку и режь. Потом к церкви. Если братья тебя не замочат, то никто у тебя не спросит, почему ты тут и куда делся тот хрен, который тут был. Это не спрашивают.
Он уже у аптеки.
Здесь он еще не был. На пятиэтажке зеленый крест и буквы в полдома – «АПТЕКА». Крыльцо со ступеньками, их всего семь.
Он входит.
Здесь тепло и пахнет лекарствами.
В очереди три человека, а тетка в белом халате и в маске их обслуживает. Она на него глянула, когда он вошел, и те тоже вылупились, ну а ему-то че? – ему пофиг.
Сзади бухнула дверь.
– Проходим? – услышал он за спиной.
Он вздрогнул.
Это мужик в длинной куртке с мехом. В очках. Сразу видно, какая-то шишка, так как с портфелем.
Он сдвинулся сторону, а тот встал в очередь.
Между тем в очереди чувствовалось напряжение.
Тощая как жердь женщина в толстом мутоновом панцире сморщила кислое личико и нервно сжала тонкие блеклые губы, у девушки в норковой шубке глаза были полны ужаса, а самоуверенный парень в кожаной куртке, косо посмеиваясь, ждал продолжения цирка.
Хромой хотел встать в очередь, но тут к нему обратилась аптекарша.
– Что вам?
Он растерялся и не ответил.
– Эй, это я к вам обращаюсь! – она зачем-то встала на цыпочки, вытянув дряблую шею, хотя прекрасно его видела. Нижняя часть ее лица была скрыта маской, но ее серые глаза не были злыми. Добрыми они, однако, тоже не были.
Он подошел, и женщина в панцире, первая в очереди, встала на ногу девушке сзади. Та тихо ойкнула.
– Мне аспирин. – Его хриплый простуженный голос вырвался из сдавленных связок в наэлектризованное пространство аптеки.
– Два сорок.
Взглянув на него, она прибавила:
– Вам нужно в тепло. И чем быстрее, тем лучше. А еще лучше – к доктору.
– Да, да… Два сорок…
Он суетился. Он знал, что у него только два рубля и десять копеек, очень хорошо это знал, но все равно вытаскивал их из кармана, складывал на прилавке и пересчитывал.
Пятьдесят копеек, рубль, рубль десять…
Было тихо, и чувствовалось, что вот-вот все взорвется: очень уж медленно он все делал, а вонь от него шла страшная.
И тут еще – вот те на! – одна монета упала. Звякнув о каменный пол, она закатилась в щель между прилавком и полом.
Твою мать!
Он нагнулся и встал на колени. Сунув грязные пальцы в узкую щель под прилавком, он поводил ими туда-сюда по светлому кафелю, без результата, вполголоса выругался и встал.
Посеял полтинник, с концами.
Теперь у него рубль шестьдесят. А аспирин стоит два сорок. Десять таблеток, какая-то кислота – они ему очень нужны, чтобы не сдохнуть.
Глаза над маской ждут. Ждет очередь.
– У меня это… мало.
Женщина только вздохнула:
– И что прикажете с вами делать? Берите.
Он взял. Просто так.
– Минутку. Вот аскорбинка. По пять-шесть драже в день – не больше. И еще противовирусное. По одной два раза в день. Воду я дам.
– Я это… потом отдам деньги, – сказал он.
– Потом, потом, ладно. – Она поставила на прилавок бутылку воды. – Все. Следующий.
Он сгреб лекарства, взял воду подмышку и вышел.
Как только за ним закрылась дверь, тощая дама в панцире из мутона сморщила маленький острый носик:
– Фу! Какая мерзость! Зачем вы его обслуживали?
Спокойные серые глаза смотрели на нервную тетю:
– О клятве Гиппократа знаете?
– Я это так не оставлю! – уже угрожающе выдала дама, вздергивая подбородок. – Я буду на вас жаловаться! Здесь, в конце концов, не притон, а медицинское учреждение!
Она нервно пошла к выходу, вся в возмущении.
– Бомжатник! – громко сказала она перед тем, как хлопнуть дверью.
…
Он шел обратно.
Вода то и дело вываливалась у него из рук, он и сам чуть было не грохнулся на темной проплешине льда, и вот наконец он дома. На подкашивающихся ногах он спустился по разбитым ступеням в подвал. Он не стал снимать шубу, а снял только шапку и варежки; сел на одеяло, сунул в рот каждого вида таблеток по две штуки и выпил пол-литра воды.
Он лег и забылся тяжелым сном.
