Мы заехали в супермаркет. Она взяла корзину, мы поздоровались с доньей Имельдой, та проводила нас взглядом – я позже поняла, что он означал. Мама направилась в левый ряд, за яйцами и молоком, а я – в средний.
Я ненадолго застыла перед сладостями, размышляя, чего же мне хочется – мягкого или твердого, кислого или сладкого, белого или цветного. В конце концов я выбрала красный «Бон-бон-бум».
Пошла дальше – к папиному кабинету – и с удивлением обнаружила там тетю Амелию. Она сидела за большим металлическим столом и казалась на его фоне крошечной, но и величественной, как королева. У нее были темный макияж, очень яркие брови и черная блузка с высокими плечиками.
– А папа где?
– Привет, малышка, – сказала она, улыбнувшись, но при виде моей мамы улыбка испарилась.
Мама переложила корзину из одной руки в другую.
– Что ты здесь делаешь, Амелия?
– Мой братец иногда ведет себя как дурачок, но теперь и он прозрел.
– О чем ты?
– Он уже знает про вас с ним.
– О господи, опять ты об этом? Ты пьяна?
Тетя Амелия спокойно ответила:
– Сегодня он тебя с ним видел.
Мама застыла.
– Как ты за ним заехала и куда вы отправились потом.
Мама схватила меня за руку:
– Пойдем, тетя твоя совсем головой поехала.
Мы быстро пошли прочь. У кассы мама отпустила мою руку, чтобы выложить покупки на ленту.
– Как вам хорошо в этом цвете, – сказала донья Имельда, имея в виду мамину желтую блузку.
Ясно было: что-то не так. Папы нет на месте, вместо него тетя Амелия, мама нервничает, а донья Имельда ведет себя так, как будто все в порядке.
– Ну что за зима такая, правда? Льет не переставая…
Она посмотрела наружу – над миром как будто натянули плотный серый навес. Мама ответила что-то дежурное и вытащила кошелек, руки у нее тряслись. Донья Имельда заметила это и умолкла.
Мы сели в машину и до самого дома молчали, будто ехали на похороны. Но в нашем молчании не было печали, тишина напряженно ощетинилась. Я даже не отважилась снять обертку с «Бон-бон-бума».
Дома мама направилась прямиком к тумбочке и сняла трубку. Я стояла в дверях своей комнаты – с маминого места меня видно не было, а я зато все отлично слышала. Поначалу она говорила шепотом, потом разволновалась и стала кричать:
– У него смена до самого закрытия… Он ничего не сказал? Если увидишь его, если он придет или позвонит, передай ему, пожалуйста, чтобы связался со мной.
Остаток вечера мама провела в тревоге. Ходила туда-сюда по комнате и по коридору, не отходя далеко от телефона, который так и не зазвонил, ни прилечь не могла, ни почитать журналы, ни хотя бы постоять на месте. Я сидела в кабинете, притворяясь, что смотрю телевизор.
Наступил вечер, а папы все не было. Мы поужинали. Мама молчала. Я, как донья Имельда, делала вид, что все в порядке, болтала о том о сем. О занятиях рисованием, о портретах, о том, как пошутила в школе Мария дель Кармен, о джунглях в нашей квартире, которые в тот вечер казались мрачными.
– Правда? Прямо как в фильме ужасов.
А на улице – бесконечный слабый дождь и шумная-прешумная река Кали.
Мы доели, посмотрели телевизор, как всегда, а в восемь мама отправила меня чистить зубы и в кровать.
Подушка была холодная и влажная, а в груди у меня лежало что-то твердое, как хрустальный шар. Шепот дождя и шум капель убаюкали меня, и я почти уснула.
В какой-то момент – я не заметила, когда это произошло, – дождь сменился бурей, а буря проникла в мои сны. Ударила молния, все наполнилось светом и грохотом, и я проснулась.
В комнате было тихо, дождь снаружи прекратился.
Буря бушевала в комнате родителей. До меня доносился папин голос, казалось, он идет у него из глубины, не из глотки, а из живота, так земля рычит в начале землетрясения. Мамин голос, тонкий, как ниточка, доносился до меня только в короткие мгновения, когда папа умолкал. Слов я не разбирала, только крики и звон в воздухе. Только ярость. Она повысила голос, и я ясно расслышала:
– Тогда давай разойдемся!
А он в ответ:
– Я выкину тебя на улицу, как и его!
Дверь в мою комнату была приоткрыта. В коридоре брезжил слабый свет. Я встала и потихоньку пошла к двери. Крики не прекращались. Я вышла в коридор. Дверь в их спальню была распахнута настежь. Я увидела папу – тощего, сгорбленного, в мятой рубашке. Его лысина блестела в свете лампы, немногочисленные седые волосы стояли дыбом. Слова вылетали у него изо рта, перекошенного гневом, будто острые дротики. Он схватил маму, в пижаме и непричесанную, за локоть, встряхнул и швырнул на кровать.
Я шагнула к ним. Они обернулись ко мне. Мама лежала на кровати, а у папы глаза были будто камни. Он подошел к двери и рывком захлопнул ее. Вопли прекратились, больше из спальни не доносилось ни звука. Воцарилась тишина. Целая бездна тишины.
Я в слезах вернулась к себе, обняла Паулину и свернулась вместе с ней в комочек в углу постели.
На следующее утро мои родители не разошлись. Мы позавтракали втроем, как обычно, я была уже одета и причесана, чтобы идти в школу, они сидели в пижамах и молчали.
– Лусила, – сказала я, когда мы вышли из дома, – вчера ночью мама с папой жутко поругались.
