У нас было совсем мало фотографий папиной семьи, все старые, черно-белые. Мы хранили их между страницами маминых семейных фотоальбомов. Кофейная финка. Тетя Амелия и папа с тетрадками. Тетя, которая вырастила их обоих, – крупная женщина с черными локонами и недовольным лицом. Дедушка в драповом костюме. Дедушка с детьми, только приехавшими в город, дети тощие, как будто войну пережили. Супермаркет в день открытия. Старый автомобиль. Тетя Амелия и папа выпускаются из школы. Дедушка на балконе своего дома с трубками, торчащими из носа. Ни на одной из фотографий дедушка не улыбался. Он хмурил лоб, углы его рта смотрели вниз. Ему, очевидно, грустно, думала я, – пока донья Имельда не сказала того, что сказала.
– Дедушка ругался на вас?
– Постоянно.
– Он был строгий?
– Очень строгий. – Она подошла поближе и понизила голос: – А хуже всего – с вашим папой. Ваша бабуля ведь умерла при родах, думаю, он винил в этом сына. Вы только подумайте: своего собственного сыночка, бедного малыша, который остался без мамы.
Папа сидел у себя в кабинете, считал что-то на калькуляторе и записывал в тетрадь. Вентилятор крутился над железным стеллажом медленно и шумно, как будто вот-вот выйдет из строя. Почувствовав мое приближение, папа поднял глаза.
– Твоя тетя была к тебе добра?
Вопрос застал его врасплох.
– Тетя Мона?
Я кивнула.
– Вроде бы да, – сказал папа.
– Ты любил ее, как маму?
– Не знаю.
– Потому что мамы у тебя никогда не было?
– Не знаю.
Он задумался.
– Главное, что я помню про нее, – это ее запах.
– Чем она пахла?
– Тальком.
– Вкусно?
– Да.
– Сколько тебе было лет, когда она умерла?
– Восемь.
– Как мне.
– Да.
– Ты помнишь, как приехал жить к папе?
– Да.
– Тебе у него понравилось?
– Дом был поновее финки.
– Но тебе понравилось?
– Папин дом?
– Снова жить с ним.
– Не очень.
– Потому что ты привык жить с тетей на финке?
– Потому что он отхлестал меня проводом.
– Твой папа отхлестал тебя проводом?
– Да.
– За что?
– Не помню.
Я смотрела на него во все глаза, как будто впервые увидела. Он взглянул на часы:
– Пора обедать.
Закрыл тетрадь, выпустил карандаш, встал, подошел ко мне и положил руку мне на плечо:
– Идем?
Папа улыбнулся. Это была улыбка сироты. Настоящего, а не как мама, которая в детстве чувствовала себя сиротой, хоть ею и не была.
По воскресеньям после завтрака мы с папой ходили гулять. Бродили по нашему району или в окрестностях супермаркета. Шагали по улицам, разглядывали старые здания и каменные особняки. Подходили к памятнику Себастьяну де Бельалькасару в конце улицы, круто уходившей вверх. Взбирались туда красные и потные, надеясь встретить лоток с ледяным лимонадом или фруктовым льдом. Садились на парапет и смотрели на город, низкорослый, но широкий, с его деревьями и облаками.
А иногда мы гуляли по проспекту вдоль реки. Там всегда было попрохладнее – из-за деревьев, таких толстых, что их даже было не обхватить. Стоя на мостах, мы всматривались в речную воду – грязно-желтую и густую в сезон дождей, легкую и голубовато-серую в остальное время. На плоском месте возле устья реки Агуакаталь лежало упавшее дерево, по которому я любила лазать.
Бывало, мы заходили в зоопарк или шли до ресторана «Старый Кали» и еще дальше, где заканчивались дома и асфальт и по бокам дороги тянулись блеклые сухие кусты и тощие деревья с кривыми ветвями.
Я разговаривала. Рассказывала папе, что было в школе. Он слушал и смеялся в нужных местах. Я расспрашивала его о важных вещах и о пустяках, о вселенной и о природе. Он размышлял, давал мне ответ, всегда четкий и по делу, или говорил, что не знает, и умолкал.
Папины мертвые, думала я, обитают в его молчании, как утопленники в мирных морских водах.
Мы с папой пошли гулять после их с мамой ссоры, и, чтобы проверить, как долго папа способен молчать, я решила держать рот на замке и не задавать ему вопросов. Мы вышли из дома, спустились на лифте, вышли на проспект, дошли до зоопарка – и все это без единого слова. Я подумала, что уж в кассе-то ему придется открыть рот.
– Один взрослый, один детский? – спросила кассирша.
Он кивнул, а потом улыбнулся в знак благодарности.
Мы вошли в зоопарк и перешли реку по мосту. Тем утром небо было белое, но солнце уже начинало припекать, чувствовалось, что скоро станет очень жарко. Мы с облегчением укрылись у птиц, в гигантском помещении с сетчатым куполом, каменными стенами и щедрой растительностью, дававшей нам тень.
Мы медленно обошли все помещение, ища среди ветвей и растений попугаев и других ярких птиц, а в прудиках – уток. Папа как воды в рот набрал. Даже пальцем не показывал, только смотрел. Чем дальше, тем более удушливой становилась жара, и в конце концов мне стало казаться, что весь воздух закончился и нам нечем дышать.
Мы направились к выходу, открыли дверь. Это было как высунуть голову из-под воды.
Папа вытер платком лоб и шею. Перед нами стояла огромная сейба, а на ее ветвях сидели кондоры. Птичье царство было высокое, но узкое, и кондоры находились в высшей его точке. Смотрели на мир сверху вниз со своего трона, как жутко уродливые короли.
