– Аккуратнее, не наступите, – ответила она, указав на свежую собачью кучку.
– Они теперь разойдутся.
Лусила ничего не ответила.
– Вы слышите?
– Да, но давайте считать, что нет.
– Почему?
– Потому что о таком не говорят, сеньорита Клаудия. Это дела ваших родителей.
Лусила была лишь чуть-чуть выше меня, но широкоплечая, квадратная, как шкаф. Она носила синее платье-халат без передника, а черные с проседью волосы заплетала в косы и укладывала вокруг головы венком. Между бровей у нее пролегала прямая длинная морщина, признак дурного характера.
У дверей школы она выдала мне ланч-бокс, и мы распрощались. После уроков она ждала меня у выхода, как всегда.
– Здравствуйте, сеньорита Клаудия.
– Мама дома?
– Да.
– А папа?
– Пообедал и поехал в супермаркет.
Домой мы шли молча. У меня в голове звучали папины крики. Я выкину тебя на улицу, как и его.
Дома все было на своих местах. Джунгли со всеми растениями. Мебель. Мама в постели с журналом. Папины вещи на тумбочке. Одежда обоих в шкафу. Флакончики и тюбики в ванной.
День прошел без неожиданностей. Папа вернулся в обычное время, вечером мы поужинали все вместе, как всегда. Они посмотрели новости, в восемь я отправилась спать.
На следующий день то же самое. Мама с папой притворялись, что все нормально, но папа ночевал в кабинете, я это заметила, когда ночью пошла в туалет и увидела, как он раскладывает подушки на диване. Лысый маленький человечек, согнутый крючком.
Раньше по субботам у нас был другой распорядок. Мы вставали позже, чем по будням, мылись и завтракали уже причесанные и собранные, мама – в красном гимнастическом трико. Потом она отвозила нас в супермаркет, а сама ехала на аэробику.
В ту субботу мама разбудила меня как обычно, я приняла душ после папы, оделась и причесалась у себя в комнате, а потом спустилась в столовую. Папа был одет, а мама еще в пижаме.
– Ты не идешь на аэробику?
Ответил папа:
– Нет.
Я выкину тебя на улицу.
Я взглянула на маму.
– Нет, – подтвердила она, – но ты едешь в супермаркет.
Они были как роботы. Не смотрели друг на друга и не обменялись ни словом.
Я посмотрела на папу.
– Да, – сказал он, – ты едешь со мной.
Я повернулась к маме:
– А ты что будешь делать?
– Ничего.
«Тогда давай разойдемся», – сказала она в ту ночь.
– Ты не уйдешь?
– Куда я уйду, Клаудия?
– А почему тогда я должна ехать в супермаркет?
– Потому что тебе полезно выходить из дома.
– И надо потихоньку разбираться, как он работает, – добавил папа.
Похоже, пока что они не собирались расходиться, все было как всегда. Только без Гонсало. Я выкину тебя на улицу, как и его. Я представила себе Гонсало – грязного, обросшего, ослабевшего, в лохмотьях и с редкими волосами, как тогда в Ла-Бокане, когда он выходил из моря. Бездомного попрошайку, затерянного в каком-нибудь богом забытом углу этого города.
Донья Имельда подрядила меня на кассу упаковщицей. Она пробивала покупки, а я их сортировала и раскладывала по пакетам – съедобное, несъедобное, холодное, хрупкое, твердое.
В доме через дорогу жила старушка, которая закупалась в супермаркете, – хрупкая, горбатая, с крашеной рыжей шевелюрой, а одежда на ней болталась, будто с чужого плеча. Донья Имельда знала ее всю жизнь и всегда с ней беседовала.
– А помните, как раньше мама приносила ее сюда в люльке? – спросила старуха, кивнув на меня.
– Какая она была живенькая.
– Глазками хлоп-хлоп.
– И головку сама держала.
– И так рано заговорила.
– Ей еще полутора не было, а уже лопотала вовсю. Помню, когда ей было пять, она говорила совсем как взрослая, целыми длинными словами.
– Ясное дело, братьев-сестер-то у нее нет, выросла среди взрослых…
Старуха с доньей Имельдой посмотрели на меня.
– А теперь вы на нее посмотрите…
Сверху вниз.
– Такая умная девочка.
– Просто умничка.
Я поняла: они твердят, что я умная, потому что не могут назвать меня красивой.
– Как жаль, что дед ее не застал, – сказала старуха.
Донья Имельда кивнула, но тут же передумала:
– А может, так оно и лучше.
– Она бы его изменила. Внуки такое умеют.
– Ну да, наверное, – ответила донья Имельда.
Я протянула старухе пакет с макаронами, маслом и помидорами. Она на прощание погладила меня по голове и зашагала прочь, медленная и хрупкая, шажочек за шажочком; казалось, чтобы перейти дорогу, ей потребуется вечность. Когда она наконец отошла достаточно далеко, я повернулась к донье Имельде:
– Почему так лучше? Что дедушка меня не застал?
Она огляделась по сторонам, удостоверилась, что рядом никого нет:
– Он был непростой человек.
– Как это – непростой?
– Подолгу молчал, как ваш папа, а если открывал рот – то только чтоб кого-нибудь отругать.
На своей свадебной фотографии дедушка не улыбался. Но, думала я, он наверняка понимал, что ему ужасно повезло: отхватил такую юную и красивую невесту. Наверняка очень страдал, потеряв ее. Потому и не взял к себе детей. Потому и не навещал их, и ботинок им не покупал. Не стерпел бы боли, если б приехал к ним на финку, где раньше жил вместе с женой.
