Девочки пошли в сад, я отправилась следом. Я кружила вокруг них и других детей, которых было больше дюжины, разглядывала их издалека, пока они спорили о правилах какой-то игры.
– Будешь с нами?
– Во что?
– В прятки.
– Давайте.
– Как тебя зовут?
– Клаудия. А тебя?
– Ребека.
Это была старшая дочка Мариу, с косичками-колосками и в сахарном платье. На бровях и пониже висков у нее был золотистый пушок, как будто, как только она родилась, ее окутал свет.
– Ее зовут Клаудия, – сказала она остальным, – она будет играть с нами, и я уже сказала, что на верхнем этаже не прячемся. Кто водит?
– Новенькая, – сказал тощий долговязый мальчик.
– Глупости говоришь – тебе и водить, – вступилась за меня Ребека. – Она же тут никогда не была и не знает дома.
Мальчик запротестовал. У него были оливковые глаза и, как у братьев, смуглая кожа и кудрявые волосы. Ну конечно, старший сын Патрика. Очень красивый, жаль только, что глупый. Никто его не поддержал, и он направился к стене – водить.
Я спряталась в большой гостиной за креслом. Оттуда мне было видно маму, она стояла посреди соседней комнаты и беседовала с парой женщин. У них в руках были кофейные чашки, у мамы – бокал виски.
Сын Патрика на цыпочках приближался ко мне. Холодно, теплее, еще теплее, горячо – и он нашел меня! Я бросилась бежать, но у него были правда очень длинные ноги.
– Туки-туки за Клаудию, – постучал он по стене.
Мне не пришлось быть вóдой, потому что последний из ребят, большой мальчик, «спас родину», а это значило, что водить опять Патрику. Я придумала спрятаться в саду, за большим кустом красных цветов, но там уже спряталась Ребека, а места было мало. Я хотела уже уйти, но она поманила меня рукой и подвинулась, чтобы я тоже влезла.
– Классные брюки, – прошептала она.
– Спасибо, – прошептала я.
Сын Патрика закончил считать и пошел искать.
– А мне не разрешают.
– Носить брюки?
– Только дома и на финке.
– А платья тебе не нравятся?
– Не очень.
– Мне тоже. Хотя твое очень красивое.
– Спасибо.
– И косички тоже.
– Спасибо.
– У тебя голова от них не болит?
– Еще как. Мама очень туго заплетает. У меня иногда слезы текут.
Я посмотрела на нее с жалостью.
– А тебя не причесывают? – спросила она.
– Нет. Мама разве что говорит мне сделать пучок, – сказала я, повернув голову. – Но сегодня я сама решила его сделать, потому что хотела быть элегантной. Я никогда раньше не была на поминках.
– Я тоже.
– Хотя у меня куча народу умерла.
– Правда?
– Две бабушки, два дедушки и папина тетя, еще до моего рождения. А еще недавно покончила с собой мамина кузина, она ей была как сестра.
– И ты не была на поминках?
– Мама с папой меня не взяли.
Мы стояли совсем рядом, лицом к лицу, ее голубые глаза были совсем близко.
– У тебя очень красивые зубы, – сказала она.
У нас обеих уже выросли коренные, но мои были ровные, а у нее – крупные и кривые, острые клыки налезали друг на друга.
– Спасибо.
– Когда я вырасту, мне поставят скобки.
– Понятно.
– Говорят, это жутко больно, даже больней косичек.
– Я иногда делаю себе игрушечные, из фольги.
– Я тоже.
Она рассказала мне, что на ирландских поминках не спят, что вечером она попробует остаться со взрослыми, что на следующий день ее бабушку повезут на кладбище и положат кости в шкафчик для костей.
– Ты когда-нибудь такой видела?
– Нет.
– Я тоже.
– Я никогда не была на кладбище.
– Жуть какая.
– Да, жуть какая.
– Меня зовут как мою умершую бабушку.
– А меня как мою маму, но она не умерла.
– Слава богу.
Мы так увлеклись разговором, что даже не заметили, как подкрался сын Патрика.
– За Ребеку и за Клаудию!
– Блин блинский, – сказала она, и мы захохотали.
Мы с Ребекой шли по саду, когда откуда ни возьмись выскочил папа и схватил меня за локоть:
– Мы уходим.
Еще не стемнело.
– Но мы только разыгрались.
– Ну пожалуйста, еще чуть-чуть, – поддержала меня Ребека.
– Ну пожалуйста.
– Нам пора, Клаудия.
– Мама так сказала?
В нашей семье эти решения принимала она.
Я помчалась на поиски. Искала на улице и в доме, на диванах и у столов, в гостиных и в столовых. Старуха с ходунками сидела на прежнем месте. Фернандо Себальос, стоя в дверях кухни, говорил что-то Мариу. Жена Патрика ходила за малышом, тот шагал неуверенно, будто пьяный. Лилиана беседовала с какой-то парой в гостиной с плетеной мебелью. Рядом, в столовой, группка молодых людей играла в карты.
Я вернулась к папе. Он смотрел на высокое окно, поднимавшееся до самого потолка. И тут я ее увидела. Она стояла в сторонке от всех вместе с Патриком, оба держали в руках по бокалу виски.
– Мне надо идти, – сказала я Ребеке.
– Потрясающий дом, правда? – спросила мама уже в машине.
Папа ничего не ответил.
– Еще какой, – сказала я.
– Раньше в саду не было ни этих огромных кустов, ни бассейна.
Папа молчал.
– А дом как будто бы уменьшился. Конечно, он огромный. Но в детстве он казался мне размером с какой-нибудь монастырь.
И тут папа заговорил:
– До такой степени ты тогда была оболванена.
– Что?
Я тоже была ошарашена, как и мама.
– Только на него и смотрела небось, ничего вокруг не видела.
– О чем ты, Хорхе?
Он сидел, натянутый как рогатка. Зло покосился на маму.
