– Я никогда не бывала там с ним, – оправдывалась мама. – Я вообще там была всего однажды, в детстве, на дне рождения Мариу.
Он молча перевел взгляд на дорогу, чудище внутри него проснулось.
– Он живет в Пуэрто-Рико. Послезавтра уже улетает. Он счастливо женат. У него трое детей. Жена и дети сегодня были, вы с Клаудией тоже…
Но папа молчал. В его взволнованном дыхании чувствовалось шевеление чудища.
В ту ночь сон не обрушился на меня изо всех сил, не погрузил меня в свои мягкие глубины, в которых внешний мир забывается; вместо этого он оставил меня в лимбе, и я будто спала наяву, застряв в крохотном пространстве между глазами и прикрытыми веками.
Я видела, как маленькая Ребека борется со сном на бдении у тела бабушки. Как вируньяс, горбатый и скользкий, пробирается между гостями, шагая неуверенно, как мое отражение в зеркале на финке. Ребека клевала носом, а он подкрадывался к ней, но никто его не видел, потому что он находился по ту сторону дома. У него были огромная голова, нос-инжирина и рахитичное тело, похожее на мое отражение в елочном шаре в «Зас». Ребека закрыла глаза и уже не сумела открыть, и тут я поняла, что вируньяс – это не я, а чудище, которое живет у папы внутри. Он принялся заплетать Ребеке косички, и та расплакалась. Глаза у нее по-прежнему были закрыты, но не потому, что она спала, а потому, что умерла, и это была уже не маленькая Ребека. На ее месте возникла взрослая, старая, пропавшая Ребека, погребенная под джунглями первого этажа, среди палой листвы, среди моих мертвых, и была она такая маленькая, что помещалась в младенческий гробик. Папино чудище доплело косички, а потом резко схлопнулось и пролезло в щель между ее кривыми зубами, и вот это уже была не пропавшая Ребека, а папина девочка-мама, и она радовалась, что папа опять внутри, у нее в животе.
Внезапно я очутилась на финке. Была ночь. Я стояла в коридоре перед зеркалом, маленькая и смуглая, в белой ночной рубашке, держа в руках Паулину. У нас обеих были косички-колоски и болела голова. Потом на нас наплыл сгусток тумана, а когда туман рассеялся, мы с Паулиной очутились у края пропасти, и бездна звала и тянула нас к себе. Чтобы умилостивить бездну, я отдала ей Паулину, и бездна сожрала ее, но этого было недостаточно, и теперь бездна хотела заполучить меня. «Клаудия», – звала она. «Клаудия-я-я-я», – завывала она, будто ветер в трубах. Я сопротивлялась изо всех сил, пытаясь разорвать нить, которая с самого низа, с земли, усыпанной сухими листьями, моими мертвыми, тянула меня в бездну.
И тогда бездна, которой никак не удавалось ни пожрать меня, ни заставить броситься вниз, проникла внутрь меня, залезла ко мне в глаза, сладостная и жуткая, прыгучим мячиком в животе и отвратительной зловонной тошнотой, залезла внутрь и крепко-накрепко там окопалась.
И вдруг – солнечный свет. Я открыла глаза. Было светло, и, как и в тот раз на финке, казалось, не прошло ни секунды с того момента, как я закрыла глаза.
Был мой день рождения, День независимости. Лусила не пришла, мама сама приготовила завтрак, и мы сели за стол. Папа не смотрел на нее.
– Вкусная яичница?
– Ага.
– Передать тебе соль?
– Нет.
– Я думала съездить в клуб.
– Как мы туда попадем? – спросил он безо всякого выражения.
– Попросим мужа Глории Инес, чтобы сделал нам приглашения. Там пообедаем, а днем – бассейн. Можем и Амелию позвать.
– Да! – радостно воскликнула я. – Давайте позовем тетю!
– Она не захочет.
– Ну тогда втроем.
В клубе мама еще некоторое время пыталась задобрить папу, но он не реагировал, и тогда она бросила эти попытки и стала вести себя так же, как он. Не смотрела на него, не говорила ему ни слова и ходила, как будто у нее парализовало шею и она не может повернуть голову.
Вечером, за ужином, он посмотрел на нее, а она – молчок, сидит с парализованной шеей.
На следующее утро, за завтраком, он сказал ей:
– Передашь сахар?
Она, не глядя на него, пододвинула ему сахарницу.
– Спасибо, – с улыбкой сказал он.
Мама некоторое время упорствовала, но чудище уже присмирело, так что к концу завтрака они с папой снова разговаривали друг с другом и все снова стало как всегда.
На день рождения тетя Амелия подарила мне джинсы и футболку, мама с папой – другую одежду. Когда на следующее утро папа уехал в супермаркет, мы с мамой пошли ко мне в комнату примерить обновки.
– Ты разволновалась, когда увидела Патрика?
Мы с мамой еще не умывались, она сидела у меня на кровати непричесанная и в пижаме.
– Да.
– Он красивый.
– Правда же?
– И сын его тоже, только очень глупый.
– Почему это он глупый?
Я не знала, что сказать.
– А может, он тебе понравился?
– Не-е-ет, – возмутилась я.
Она рассмеялась.
– А тебе по-прежнему нравится Патрик?
Теперь уже она не знала, что сказать.
– Не стоило мне пить, – сказала она, а потом: – Давай-ка примерь эти брюки.
