зябко. противно. дождливо. осень. фрезерныйцех оживает в восемь, пасти раззявятстанки-капканы.старый вервольф Никодим Иваныч тих,молчалив, на движенья скуп. два через два —по звонку к станку, тяжек мой труд, человечийхлеб. два через два – волколаком в лес.сердце изгрызла судьба-волчица – мать умерла,столько лет учиться жить одному, ведь ни с кемнельзя, вот хоть котёнка в квартиру взял —что-то совсем от тоски заело, пусть он по полугоняет мелочь.и, заводскому гудку вторя сиплым, утробным,кошмарным воем, падать в прыжке на четырелапы, жадно слюной на газоны капать, старуюрвать на груди спецовку, глухо когтями по лужамцокать.выйти из леса – как из запоя, голым,продрогшим, в грязи по пояс, угли в глазахвиновато пряча, землю и кости трясти из гачи,кровь вытирая с усов украдкой. стыдно до слёз, ночертовски сладко.и, беломорину разминая, в стыль жестяного нутратрамвая, в злую толпу суть свою отрицать, неперекинулись до конца – справа у дяденьки нетлица, слева у тётеньки нет души, надо в кроваткетаких душить, надо щенками топить в ведре,чтобы потом не сходили с рельс.после работы тянуть чифирь, шерстью помехпрорастать в эфир.и заглушает мурчаньем шорох маленький зверьна руках большого.<p>«ветер кутал трассу в синюю вуаль…»</p>ветер кутал трассу в синюю вуаль,в звёздный ласковый люстрин туманных сумерек.колыбельный ритм, древний ритуал.под шуршанье шин уснули – словно умерли.темнота. по обе стороны – пустырь.тьма за знак цеплялась, обрываясь клочьями,большелобые кабины опустив,фуры спят, бочины грея у обочины.горы дремлют, вьётся лентой серпантин,расстилается к востоку в небо лестницей.спят убогие кафешки на пути,большегрузу вслед старуха перекрестится.«у Надежды», «Путник», «Омни» и «Роснефть»,запылённые ларьки шиномонтажные.и, к земле припав, столетне обомшев,деревеньки спят, завёрнутые пашнями.полотно дороги, в трещины осев,рассыпается фонарным электричеством.и мы тоже спим на крайней полосе,на изломанной постели металлической.<p>«Всё, что я знаю о Вьетнаме…»</p>I
