Больной провёл в горячке ещё три дня и три ночи. Хевермин не могла его кормить, потому что он всё время был без сознания. Даже рефлексы отказывались работать. Единственное, что удавалось сделать, — это давать ему воду маленькими ложками, буквально по каплям, чтобы он глотал её вместе со слюной. Из-за ран, многое вытекало через щеки.
На четвёртый день юноша начал дрожать, его сознание помутилось, и он стал говорить бессвязно. Но Лоис была рада: возможно, Сиртэ действительно помогала. Это было лучше, чем видеть его безжизненное тело, едва дышащее. Возможно, к нему возвращались силы, но Хевермин каждый раз напоминала себе, что надежды могут не оправдаться, а чувство бессилия и разочарования останутся.
Хевермин ежедневно меняла повязки на лице мальчика. Особенно сложно было накладывать повязку на его лицо. У раненного полностью отсутствовали губы и часть носа, а зубы торчали, как у скелета. Кожа вокруг рта была обожжена, а на щеках местами отсутствовала, обнажая мышцы лица.
Хевермин надеялась, что через такие открытые раны не проникнет инфекция. Она сделала всё возможное и теперь оставалось только полагаться на силу организма этого маленького человека. Куски металла или так и остались в костях.
С каждым днём, когда она накладывала очередную повязку, Лоис задавалась вопросом: зачем она всё это делает? Утром, когда она открыла дверь в амбар, уставшая и невыспавшаяся, она обратила внимание, что открыла его с надеждой, что мальчик уже не дышит и останется лишь его отнести в лес. Она не могла назвать мальчика приятным. Нужным. Чем руководствует ею бороться за его жизнь? Чувство долга? Доброта? Чувство вины? Чем больше мальчика трясло, тем больше чаша весов склонялась к тому, что надо прекратить мучение мальчика. И как-то раз, когда она закончила и перевернула мальчика на бок, он открыл зеленые глаза…
Хевермин никогда не забудет этот взгляд. Он напугал её не потому, что был злым, безумным или неестественным. Взгляд поразил её своим смирением, осознанием неизбежности судьбы. Больной знал, что не в силах сопротивляться, его судьба в руках другого. В его глазах не было страха, но, возможно, даже мольба…
Этого хватило, чтобы Лоис больше не думала о его смерти. Никогда раньше она не видела такого в глазах человека. Тем более мальчика Тем более такого уродливого. Нет, не уродливого. А Изорванного.
Со временем она наловчилось с повязками на лице, ведь несмотря на увечья носа, необходимо было оставлять ему пространства для дыхания. На пятый день горячка и конвульсии отошли. Больной начал реагировать на перевязки, легкими резкими вдохами и выдохами. Моментами она смотрела как вздрагивают его веки и ждала что он вот-вот снова откроет глаза. Но это стало возможным лишь на седьмой день.
Это произошло, когда она обрабатывала его спину. Потянувшись за новой порцией крема из пчелиного воска, Хевермин заметила, что мальчик пристально смотрит на её руку. Однако, когда она закрыла раны на его спине хлопковой тканью, пропитанной отваром зверобоя и чистотела, и перевернула, он закрыл глаза, сделав вид, что спит. И так продолжалось ещё два дня.
Лоис начала смешивать и измельчать еду до водяной консистенции и давать маленькими порциями. Мальчик продолжал есть, не открывая глаз. Иногда она замечала, что он пытается двигаться: то сместит руку, то примет другую позу.
Горро не мог отличить реальность от сна. Как слепой котенок, он ориентировался в пространстве по едва различимым очертаниям и запахам. Неужели его схватили? Что с ним собираются делать? Неужели снова будут бить и мучить?
По нежными прикосновениям он предположил, что его перевязывает женщина. Кто она? Служанка Хронов? Жена служителя? Нужно бежать, но куда и как? Даже малейшие движения причиняли боль в ранах. Всё, что касалось пищеварения, стало совершенно иным. Живот бунтовал, бурчал и крутил, словно все внутренние органы достали и поменяли местами. Сердце порой билось так сильно, что, казалось, вот-вот лопнет в следующий удар.
Самое удивительное — кисти и губы. Ощущение, как после удаления зуба: проводишь языком по пустому пространству и каждый раз поражаешься, смыкая челюсть и чувствуя, что все не так как прежде.
