Стоит ли говорить, что сейчас испытывал Вишневский? Он, будто вулкан, извергал все несдержанные эмоции, испытывая гнев и безысходность. Когда все, что он искал, было у него прямо под носом, когда он копал землю вокруг себя как одержимый, не замечая, что заветный клад зарыт прямо на том клочке, на котором он стоял. Он был так зол на себя, что сжимал кулаки до боли – за то, что оставался слепым, когда кто-то тыкал его, как глупого щенка, которому подсовывают миску с пищей.
Вишневский влетел в удачно открывшуюся дверь подъезда, легко и стремительно поднялся на третий этаж. Нажал на звонок. Раз. Два. Три. Противный писк раздавался из квартиры, но никто так и не открыл.
Он прислушался – тихо. Оружия у Вишневского не было с собой, вся надежда была на собственные силы. Но в вихре событий он не задумывался о последствиях, когда адреналин стремительно выбросился в кровь, заставляя его действовать решительно.
Сжав кулак, он забарабанил в дверь, сотрясая ее так, что, казалось, она вот-вот выйдет из петель. Такие удары напугали бы самого стойкого. «Давид Геллер, открывай дверь!» – его резкий голос отразился от стен, но ответа не последовало.
Он отступил на шаг, серые глаза сверкнули решимостью. Вишневский крепче сжал лом, вставил его в щель между дверью и стеной и крепко надавил. Дверь, протестуя, скрипнула, но с каждым рывком лом выводил ее из стойкого оцепенения. Набравшись сил, Вишневский еще раз ударил, а затем второй, третий – пока замок не сдался и дверь, трясясь на петлях, не распахнулась с глухим ударом.
Он вошел в квартиру, пустота окутывала как плотный туман. Внутри не было ни тепла, ни следов жизни. Все, что он увидел, это мрак, занавешенные окна и шепот заброшенности. «Давид?» – его голос дрогнул и постепенно потерялся в тишине. Он осмотрелся и продвинулся глубже в квартиру. Он шел осторожно, пробираясь сквозь тени и исследуя каждый угол. Холод пробежал по спине – это первый опыт, когда он вторгается в квартиру преступника, этим занимается точно не следователь.
На улице было холодно. Влага осевшего на город тумана пробирала до костей, хотя минуса не было, зато было ощущение, что кожа пропитывается, как губка, этой сыростью. Сейчас бы помогло сухое тепло или на крайний случай стопка сорокаградусного напитка. Лиза не представляла себе, какого именно, но сейчас это было бы уместно. Она курсировала от машины Вишневского к Александре, поглядывая на окна квартиры третьего этажа, прятала руки в рукава короткой куртки, съеживалась, вытаскивала из кармана телефон, прятала его обратно.
– Пойдемте в машину, – предложила Александра, хотя знала, что Лиза откажется.
Девушка посмотрела на Сашу, но не ответила ничего, только снова подняла голову вверх.
В окнах третьего этажа загорелся свет. Лиза замерла. «Это значит, что все хорошо? Или наоборот?» Лиза снова достала телефон и набрала Вишневского. Ответили быстро, но и за этот короткий промежуток в ее голове успели родиться варианты, чей голос она сейчас услышит. Если Давида?
– Его нет, – голос Глеба звучал обреченно.
Что почувствовала Лиза? Ей было сложно в этом разобраться и самой, но кажется, что это было облегчение.
– Мы поднимаемся, – сказала она в ответ и направилась к подъезду.
Саша вошла первой. Узкий коридор, прихожая, шкаф с одеждой, дверца открыта – висит форма спасателя, несколько курток. В прихожей зеркало, несколько флаконов с мужским парфюмом, внизу обувь: кроссовки, ботинки, пара поношенных старомодных женских туфель на низком каблуке. Наверняка это обувь его матери.
Вишневский стоял в проеме коридора и смотрел в глубину комнаты. Его лицо было странно искажено.
Лиза дернулась вперед. А что поистине означала фраза Вишневского «его нет»? Только не это…
– Лиза, позвольте мне. – Александра хотела остановить девушку, позволив ей сперва разобраться со своими эмоциями, но это оказалось тщетным.
– Извините, но хватит меня останавливать.
Вишневский долго не мог ничего сказать, сделал шаг в сторону, освободив проход, и выдавил: «Смотри сама, Лиза». Ее тревожный взгляд скользнул на Глеба, потом в проем комнаты, и она, замедлив движения, как осторожная кошка, идущая по краю карниза, приблизилась, чтобы увидеть то, что уже видел Глеб.
Обычная обстановка: мягкий диван, рабочий стол с компьютером, принтер, еще один шкаф с одеждой и телевизор на стене. Все здесь было обычным, кроме одного…
И что-то в секунду оборвалось внутри, и что-то болезненно сжалось, перекрыло воздух и сорвалось вниз. Она хотела сказать, она так много хотела сказать, но язык будто не поддавался. Немые губы застыли в разочаровании. Разочарование – такое красивое слово с таким черным непроглядным дном… Мысли словно застряли в гуще мазута. Перед глазами выстроились десятки красивых воспоминаний. Воспоминаний? Нет уж, это скорее были разрозненные клочки ее неразумного доверия.
