— Но Эрмис Трисмегист вновь был благосклонен ко мне и не только не позволил пропасть в том тупиковом космосе, став безвинной жертвой кровавой и бессмысленной распри, но и хитроумно сократил мой обратный путь, сделав его хотя не сказать чтобы лёгким, но столь же коротким, что и путь прямой… Как вы справедливо заметили, мой головной убор, хранимый верной Васуки, остался на прежнем месте в целомудренной неприкосновенности, чего не могу сказать о посохе, что, изначально находясь при мне, отправился путешествовать в созданный вами мир. Пережив всевозможные перипетии, в жестокой битве немало пострадав от огня, будучи утерян и затем вновь обретён, под конец тот посох был утерян мною окончательно.
— Я лично, и в моём лице весь оргкомитет, искренне сожалеем, коллега, о вашей потере и о том, что вам пришлось испытать столько трудностей и вынести такие страдания. Посох ваш мы пока не нашли, но непременно найдём, и в самое ближайшее время.
— Глубокочтимый профессор, как и любая пользуемая её хозяином ценимая им вещь, посох был для меня не только атрибутом ремесла и символом статуса, но и полезным моим продолжением, предметом, который истинно оживал в тот миг, как только я брал его в свои руки, и даже когда я просто видел его рядом и думал о нём, он был жив моей духовной силою. Но, как и любая вещь исходно бездушная, посох пребывал в благополучии лишь до той поры, пока был мне доступен. В некотором смысле каждая бездушная вещь существует, лишь пока она потребна живому духу, когда же она потеряна, брошена, и о ней забыли, она неизбежно истлевает. Так, жилой дом, пользуемый одной семьёй из поколения в поколение, стоит в веках, и лишь изредка требует ремонта, однако, заброшенный людьми, дом тот спустя считанные года рассыпается в прах. Вот в точности так же и мой посох. Нет сомнений, что навершие его ныне изгрызано дикими зверьми, а древко изъедено слепыми термитами, что на деле означает безвозвратную и весьма неприятную для меня его потерю…
— Посох ваш цел и мы его вернём, не сомневайтесь, — с лёгким нетерпением заверил магистра профессор, но карап, казалось, не расслышал его реплики, и продолжал без запинки излагать свои мысли:
— С другой стороны, любые неприятности возможно сгладить, а то и вовсе предать забвению, лишь предоставив им в противовес воздаяние в виде соответствующей отрады, способной исцелить и утешить претерпевшую страдания душу. Вот, если помните, в нашем прошлом дружеском диалоге мы подробно обсуждали с вами один сдержанно вожделеемый мною интимный предмет, а именно — яркокрасочные панорамы девственной Геи… Вы отыскали их, вы же не позабыли?
— Конечно, я не забыл, более того, такие панорамы у нас уже имеются.
— Вот и хорошо… Коль скоро я решил перебраться в ваш благословенный мир, панорамы эти станут счастливым мне утешением и исцеляющей отрадой. Ну, а посох… Хотя долго буду я о нём горевать, поскольку венчала мой посох мудрейшая из голов, что встречались на моём отнюдь не кратком жизненном пути, даже если не заладится вам тот посох вызволить и вернуть законному владельцу, то есть мне, в какой-то мере и в определённом смысле есть предмет восполнимый.
— Как я вижу, вас ещё что-то тяготит, драгоценный коллега? — заметил профессор, оглядываясь по сторонам и начиная проявлять уже заметное нетерпение. — Если желаете, я вас выслушаю и постараюсь помочь.
— О да, именно что тяготит! Из упомянутых мною ранее терний я вынес немало таинственных загадок, сокрытых во тьме неведения и для должного удовлетворения моего интереса требующих мудрого содействия во вразумительном их прояснении. Как и прежде, я был бы безмерно благодарен вам, достойнейший профессор Бор Хиги, если бы вы осветили эту тьму своим лучезарным логосом, что уже не раз и не два…
— Прошу вас, коллега, постарайтесь изложить суть покороче, — перебив карапа, попросил профессор Хиги. Сказал он это вполне ровно и спокойно, но карап, похоже, понял его нетерпение и тут же поспешил с заверениями:
— Разумеется, если вы того желаете, глубокочтимый профессор, я стану краток в столь превосходной степени, что мои речи, будь они хотя бы выслушаны со всем вниманием самым многоопытным ритором Лаконии, или даже несколькими таковыми, вызвали бы у них несомненное и глубочайшее изумление, уважение и восхищение… Так вот же. Храбрый капитан, именем Дважды Рождённый, на стремительном корабле которого мне довелось плавать, а вернее будет сказать — подобно бирюзовоногому пелагосу то летать над тревожными волнами, то плыть в толще вод безлюдных и обречённых морей… так вот тот капитан, будучи сам человеком несомненно многоопытным и при том достойном высшей степени чести и благородства, поведал мне удивительные истории, и я хотел бы посоветоваться с вами о них, дабы разрешить содержащиеся в этих историях означенные таинственные загадки. Если, конечно, это не слишком вас обременит и не отвлечёт от более важных и насущных дел и раздумий…