– А во что мне верить? На слушании вы сказали, что ничего не помните, а спустя три чудесных дня в тюрьме вдруг назвали свое имя и профессию! – Он хлопнул себя легонько по лбу. – Что же там случилось? Может, разговор с господином Торсоном вынудил вас придумать новую личность? Мы все еще не знаем, кто вы и по какой причине вызвались нам помочь! Вы бы подозревали такого человека, доктор Морган?
Их взгляды встретились. Август открыл рот, чтобы признать логику оппонента, но вмешался Ивар:
– Хватит уже! Если мы и вправду отыщем детей, то все ваши споры не имеют смысла!
Судья Берг тут же пронзил его взглядом.
– Вас, как торгаша, дети не заботят, вас манит замок семьи Форсберг. Вы надеетесь поживиться редкими вещицами и подороже их продать. Не смешите меня, Ивар. Не вы ли десять лет назад предстали перед судом за избиение своей супруги?
– То было в прошлом, – Ивар стыдливо отвел взгляд, – сейчас все переменилось.
Судья Берг отмахнулся от обоих.
– Даже если мы найдем детей, это не снимет моих подозрений с господина
– Будь по-вашему, – ответил ему Август, но судья никак не отреагировал на его слова.
Даже вдвоем они проиграли спор и теперь плелись с Иваром позади, думая каждый о своем.
Их проводник Гуннар шел молча и ничьей стороны не принял. Когда они кончили спор, он лишь сообщил, что до болот час пути и что туда ведут две дороги.
– Пойдем в обход! – сразу предложил судья, и никто ему не перечил.
– Значит, в обход, – ответил Гуннар, перекинул ружье с одного плеча на другое и продолжил путь.
– Почему вы уверены, что дети именно там? – спросил Август шепотом.
Ивар посмотрел на судью и, убедившись, что тот занят своими мыслями, притормозил доктора Моргана рукой.
– Об этом не любят говорить, – начал он так тихо, что голос растворялся в шуме листьев, – но я считаю, что виной ведьма, которая появилась здесь сорок лет назад.
Люди верили, что первыми занесли холеру в Гримсвик именно сыновья Густава Форсберга. Они гостили в Париже, когда на юге Франции свирепствовала болезнь. Слухи о приближении эпидемии настигли их там. При первых признаках опасности они поспешили домой. Однако их возвращение несло нечто ужасное – дети привезли с собой порченую кровь.
Стремясь скрыть страшную правду, господин Форсберг укрыл их за стенами замка. Он приказал построить отдельное крыло, куда запрещалось входить посторонним. Только два человека из прислуги и родители могли приближаться к ним. В отчаянной попытке спасти детей Форсберг отправил тайные послания во все концы света, надеясь найти доктора, способного справиться с проклятой болезнью. Но ответные письма приносили лишь отказы, лишая его надежды и жизненных сил.
В своих безуспешных поисках господин Форсберг дошел до отчаяния. Он требовал от церкви, чтобы боги помогли ему. Но лишь испортил с ней отношения. Тогда он обратился к иной стороне, разорвав с городом всякие отношения.
Никакие стены не могут сдержать болезнь. Частые визиты врачей, поездки самого господина Форсберга и прислуга, которая ходила за продуктами в город, неизбежно привели к тому, что болезнь просочилась сквозь крепкие камни замка. Никто так и не узнал, что стало истинной причиной распространения, но одно было ясно: проклятие, которое Форсберг надеялся удержать за стенами замка, в конце концов накрыло собой весь Гримсвик, распространяясь по улицам и домам, оставляя за собой разрушения и смерть.
В один из дней в Гримсвик по восточной дороге на телеге, запряженной щуплой кобылой, въехала женщина, чьим годам не было счета. Ее сюда привело одно из писем, в котором было приглашение лекарей со всего света. Жители, встречавшие старуху по пути в город, молили ее остановиться, просили избавить их семьи от страшной болезни, от той гибели, которая уже коснулась многих. Но старуха лишь молча отмахивалась от них, как от чего-то несущественного. Ее не интересовали мольбы и просьбы; она знала свою цель и следовала за зовом, ведущим в замок Форсбергов.
Это была высокая и худая старая женщина. Пальцы ее были тонкими, как ветви старого дерева, обтянутые кожей. На руках она носила черные перчатки, скрывающие эти хрупкие ладони. Волосы ее, серебряные от времени, были заплетены в тугие косы и собраны в аккуратный пучок на голове, придавая строгий, но величественный вид.
Несмотря на возраст, осанка была непривычно ровной, как у человека аристократичного положения, не поддающегося тяжести лет. Покрытые инеем глаза выглядели почти мертвыми и лишенными жизни, из-за чего женщина плохо видела. Но это не мешало ей ходить наравне со зрячими. Слух компенсировал зрение. Она слышала этот мир иначе, чем другие. Каждый шорох листьев, легкое дыхание ветра и даже вибрации земли под ногами были для нее настоящей музыкой, и она ориентировалась в пространстве так, словно была в окружении оркестра из звуков природы.
