Послышались шаги, затем, скрипнув, дверь отворилась полностью, впуская зиму в остывающую комнату. На пороге стоял незнакомец. Его лицо скрывала широкая шляпа и высокий воротник потертого пальто болотного цвета. К тому же на шее был повязан черный шарф. В руках он держал связку сухих веток и освежеванного зайца. Вид тушки без кожи и шерсти тут же нарисовал в юном воображении иную картину. Хотелось бы ее прогнать, но поздно. Эрик отчетливо увидел, как этот человек точно так же держит его.
– С гор движутся морозы, – сказал он и, не обращая внимания на ребенка, прошел к печи.
Продрогший до костей Эрик захлопнул за ним дверь и сел на узкую скамейку. Его взгляд был прикован к человеку, который аккуратно складывал ветки в печь. Каждое его движение было плавным и размеренным, словно продуманным до мельчайших деталей. Без суеты, без лишнего шума – как будто в этой рутине была своя музыка. Человек налил в чугунный котел воду из ведра и с той же сосредоточенностью опустил туда тушку.
– Вот и поедим, – прохрипел незнакомец.
В ответ Эрик лишь кивнул. Хотел что-то сказать, но от страха язык прилип к небу. «Наверное, мне скормит зайца, а сам съест меня: “Блюдо дня – фаршированный мальчик”». Как ни старался побороть эти страхи, у него не получалось, и с каждой минутой эта картина расцветала в его сознании, как цветочное поле по весне.
Закончив с делами, незнакомец сел напротив Эрика и впервые за все время посмотрел на него. Даже так его лицо скрывала тень, и ничего нельзя было разглядеть. Кроме его глаз, в которых, как показалась, горел огонь.
– Где я? – спросил Эрик, собрав крупицы храбрости воедино.
Музыка, полная тоски и глубокой грусти, разлилась по комнате, словно живая, окутывая пространство тонкими звуками. Казалось, мелодия была самой душой человека, его тайной болью, которую он не мог выразить словами.
Стены крохотного домика окружил туман. Он проник в каждую щель, заползая, как будто хотел поглотить все вокруг. В ту же секунду пол, казалось, исчез под ногами, словно его никогда и не было, а вместе с ним растворилась и крыша. Вокруг осталась лишь серо-белая бездна, где исчезли границы реальности. Только печальная мелодия флейты продолжала звучать в воздухе, паря над бездной, как последний осколок знакомого мира. Все ароматы леса исчезли, оставляя только запах горящего в печи дерева.
Туман обратился в плотный дым от огня, а затем рассеялся, перенося Эрика в иной мир. Незнакомец был рядом. Как художник кистью, он писал историю своей жизни музыкой. Каждая нота превращалась в часть окружающей реальности.
В обратном движении и против всех законов природы Эрик следил за жизнью незнакомца от текущего момента к его началу. Он с трудом улавливал суть того, о чем через музыку рассказывал человек.
Всего лишь на миг он оказался в темном зале, где на каменных стенах в золотых канделябрах тихо горели свечи. С потолочной балки свисала петля виселицы. Под ней на коленях с опущенной головой сидел мужчина, обреченно ожидая своей судьбы. Однако Эрик не стал свидетелем исполнения приговора – дым окутал его и перенес еще дальше в прошлое. Когда он вновь пришел в себя, вокруг уже бушевал всепожирающий огонь, хаотичный и бесконтрольный, заполняющий пространство вокруг, как живое существо, готовое уничтожить все на своем пути.
Огонь казался настолько реальным, что Эрик закричал от страха. Ему казалось, что языки пламени, следуя звучанию флейты, тянутся к нему, чтобы содрать с него кожу и спалить его кости в прах.
Тут же мелодия прекратилась, вслед за ней исчезли видения, и Эрик провалился в черный омут пустых сновидений. Ощутив под собой холодный деревянный пол охотничьего домика, он немного успокоился.
– Хорошо, – прокряхтел человек, – ты мне пригодишься.
После этих слов тонкая нить, связывающая Эрика с реальностью, лопнула, и мальчик растворился в темноте.
В полдень главный церковный колокол отбивал ровные глубокие удары, разливаясь над городом. Люди постепенно собирались в небольшой церкви, в которой служил отец Матиас.
Церковь была сложена из темного камня, с небольшим куполом и одиноким крестом, венчающим крышу. Она находилась на небольшой возвышенности, окруженная старыми деревьями, чьи скрученные ветви нависали над церковным двором, создавая ощущение уединенности.
За церковью начиналось кладбище с покосившимися могильными плитами, поросшими мхом. Каменная дорожка вела от ворот к двери, выложенной из старого дерева, обитого железом. Люди, медленно подходя, вступали в полумрак, где пахло воском и старым деревом.
Уже внутри они садились на скамьи из темного дерева и обращали взор на кафедру, где в окружении нескольких зажженных свечей стоял скромный алтарь с крестом на задней стороне.
Последние воскресные службы проводил молодой диакон, замещающий святого отца. Но, как шептались люди, сегодня сам Матиас будет читать свою проповедь. И пусть наступила только пятница. В такое время можно увидеться с Богом и лишний день в неделе.
