Учитывая сказанное, Академия желает получить объяснение, каким образом столь многие правильные теоремы были выведены из противоречивого предположения, вместе с формулировкой точного, ясного, короче говоря, истинно математического принципа, который был бы пригоден для замены принципа бесконечного и в то же время не делал бы проводимые на его основе исследования чрезмерно сложными и длинными. Предмет должен быть рассмотрен во всей возможной общности и со всей возможной строгостью, ясностью и простотой».
Повторим еще раз очень важную мысль: математики XVII – XVIII веков верили в правильность своих результатов, потому что они были убеждены, что мир сотворен Богом на основе математических принципов, а они призваны постепенно раскрыть планы Творца. Век разума (XVIII в.), когда разгорелись жаркие споры по поводу смысла и свойств логарифмов, отрицательных и комплексных чисел, обоснования дифференциального и интегрального исчисления, суммирования рядов и других вопросов, с большим основанием заслуживал бы названия Века безумия. К началу XIX века математики были более уверены в результате, чем в его логическом обосновании. В результаты верили – но не более того. Веком разума скорее следовало бы назвать вторую половину XIX века.
Для мыслителя XVII в. представление о Боге было существенным элементом его мировоззрения, а всякая вещь мира и сам мир – след указания на его абсолютное внемировое начало. «Поэтому в рассуждениях о времени и пространстве столь часты теологические реминисценции, поскольку многие ученые и философы полагают, что время и пространство наиболее близки к Творцу и наиболее адекватно передают божественную полноту, совершенство, вечность и бесконечность. Отсюда многие аргументы в научных теориях имеют теологический характер. При этом, несмотря на общую склонность к ясному рациональному постижению порядка вещей и соответствующего ему порядка идей, многие мыслители привлекают для понимания устроения мира оккультные представления, которые можно обнаружить также и в теориях времени и пространства».
Всем известно, что Ньютон является одним из основоположников современного научного мышления. Он был великим математиком, физиком, открыл закон всемирного тяготения и сделал немало открытий в области оптики. Все эти заслуги бесспорны, но бесспорно так же и то, что Ньютон немало времени посвятил изучению алхимии и теологии, оставив после себя много интересных рукописей, посвященных герметической науке и непосредственно теологии, которые в течение последнего времени подверглись серьезному научному изучению. По словам его биографа Джона Мейнарда Кейнса [Keynes, 1951], он был скорее последним из великих магов, а не первым великим ученым.
Более того, благодаря изучению библиотеки Ньютона, в которой значилось около сотни книг по химии и алхимии, а также рукописного наследия, все сомнения в интересе ученого к «закрытой» науке рассеиваются окончательно.
Один из исследователей творческой лаборатории Ньютона, некто Стекель, сообщал: «Ньютон написал также химическое сочинение, объясняющее принципы этого таинственного искусства на основании экспериментальных и математических доказательств; он очень ценил это сочинение, но оно, по несчастью, сгорело в его лаборатории от случайного огня».
Согласно данным биографов, Ньютон, наряду со своими математическими исследованиями, на протяжении тридцати лет изучал труды алхимиков древности и проводил сложнейшие лабораторные эксперименты. Вот что он писал Локку 26 января 1692 года: «Я слышал, что М-р Бойль сообщил свой процесс относительно красной земли и ртути Вам, так же как и мне, и перед смертью передал некоторое количество этой земли для своих друзей». А вот письмо тому же адресату от 7 июля того же года: «Вы прислали мне земли более, чем я ожидал. Мне хотелось иметь только образец, так как я не склонен выполнять весь процесс… Но, поскольку вы собираетесь его осуществить, я был бы рад при этом присутствовать».
В письме Ньютона Ольденбургу, написанном 26 апреля 1676 года после публикации Бойлем статьи «Экспериментальное рассуждение о нагревании ртути золотом» мы читаем: «Способ, коим ртуть пропитывается, может быть похищен другими, которые о нем узнают, а потому не послужит для чего-либо более благородного; сообщение этого способа принесет огромный вред миру.… Поэтому я не хотел бы ничего, кроме того, чтобы великая мудрость благородного автора задержала его в молчании до тех пор, пока он не разрешит, каковы могут быть следствия этого дела, своим ли собственным опытом, или по суждению других, полностью понимающих, что он говорит, т.е. истинных философов-герметиков».
