Марс вспомнил легкий бриз ее южного акцента, который поначалу казался забавным, но со временем стал раздражать. Он не стал оглядываться, улыбнулся только. Хорошо хоть чужие эмоции заставляют нас улыбаться, какое счастье, свои уже давно не радуют, только беспокоят. Марс вспомнил Вику и тут же забыл. Это как в кино сходить на хорошую комедию, только комедий уже смешных не снимают. Либо они не смешны. Юмор куда-то делся. Пропало не только чувство юмора, но даже его предчувствие. Возможно, стало, как многие другие чувства, более скрытным, глубоким, одичало. Сидит себе одно, пьет по утрам кофе, вечерами коньяк, грустит, вспоминая былое, пытается вызвать смех, но тот вне зоны досягаемости, не отвечает, смотрит тупо в экран телефона, перебирает старые фото. Никто его не узнает, все серьезны, сосредоточены на своем благополучии, некогда им расслабиться. Жаль, ведь это такое же чувство, как и все остальные, оно требует взаимности и любви. Хотелось крикнуть всем: «Отдайтесь чувствам, все будет!» Людям не хватает чувств, да что там чувств, элементарного чувства юмора, чтобы любить себя. Они разучились смеяться над собой. Улыбки редки и искусственны, разве что дети, очень маленькие из них, не обремененные ЕГЭ и прочими испытаниями. Те могут еще погорлопанить, если их не заткнут серьезные родители, поставив перед лицом жидкокристаллический экран: «На, сынок, привыкай к взрослой жизни». А что ему остается, вот и сидит оно, чувство, и пялится в чужие жизни, и слушает чужие разговоры. В моем случае оно переросло в другое и научилось смеяться над собой и в себе. Я рассчитался за кофе и коньяк с официантом, который мне улыбнулся. За его улыбкой тоже не было никакого чувства. Просто чаевые, они тоже способны приподнимать уголки губ.
— Что читаешь? — застала меня на кухне с чашкой чая и журналом жена.
— Ученые воссоздали клетку мамонта, — встал я, взял чистую и налил Шиле чаю.
— Хотела бы я видеть эту клетку, — улыбнулась она и села рядом со мной. Но улыбка эта своей широтой была обязана не клетке-гиганту, Шила вспомнила, как обычно будил ее Марс: «Привет, красавица. Какое прекрасное утро, может, поеб…»
— Яйцеклетку. Слониха будет вынашивать мамонтенка.
— Представляю ее удивление. Носила полтора года, а родилось не пойми что, мохнатое из ледникового периода.
— А теперь представь разочарование ее отца, который ждал своего слоненка, — убрал я журнал и в который раз посмотрел на часы.
Иногда утро для нее было настолько добрым, что хотелось за него выйти замуж. Но для этого надо было развестись с настоящим. — Какой крепкий чай. Хочется за него выйти замуж, — дразнила она Артура.
— Извини, опаздываю уже.
— Что? Времени нет даже на ссору?
— Вот тебе ссора. — Я поцеловал Шилу в щеку. Шила не то вздохнула, не то улыбнулась, ее нарисованные выразительно на лице пухлые губы остались на месте.
Утром всех мучил только один вопрос: вопрос времени. Удастся ли в него сегодня запихнуть все намеченные вещи, будто время это было не что иное, как багажная сумка для путешествия. Одетый и обутый я стоял в проеме двери, ожидая, когда подойдет Шила, я должен был ее поцеловать, а она — закрыть за мною дверь.
— Сильно опаздываешь?
— Да. Но если ты настаиваешь, то поссориться мы успеем, а вот зализать раны сексом уже нет.
— Ты такой страстный. Ссор из избы захватишь? — поставила она перед дверью мешок с мусором.
— Ссоры с любимыми женщинами — знала бы ты, как это сложно. Я даже крикнуть на тебя как следует не могу.
— А как следует?
— Громко и матом.
— Как же мы с тобой похожи. Мне тоже хочется иногда покричать. Послать. Пожалеть себя, следом о том, что сказала. Тебя. Помириться. И снова покричать… в постели.
— Будь я деспотом, держал бы тебя в черном теле, чтобы ты не вякала. Глядишь, ты меня любила бы больше.
— Ты лекарство сегодня уже пил?
— Да.
— Ты становишься циничным после своих успокоительных, — засомневалась Шила, поймет ли эту шутку муж.
— Значит, все идет по плану. Цинизм — моя новая форма существования. Так сказал мой психиатр, — комментировал Артур, попутно надевая ботинки.
— С каких это пор? — вышла вслед за мной, не отпуская чашку чая Шила.
— Как только мне закрыли небо.
— А что с содержанием? Я про форму.
— Пустота, вакуум, космос.
— А как же я? — сделала она многозначительный глоток, сначала из чашки, потом из взгляда мужа.
— Ты и есть та самая пустота, что наполняет меня.
— Спасибо. Или это был комплимент?
— Компромат. Теперь ты можешь вить из меня веревки, — накинул я на шею, словно хомут, шарф, а следом пальто.
— В таком случае я предпочла бы гнездо.
— Ладно, я пошел, — поцеловал я жену, открыл дверь и нагнулся, чтобы взять пакет.
— Я сама выкину потом, — снова любила Шила меня.
— Что еще сказал твой психиатр?
— Как работать с паникой, со стрессом, ну, знаешь. Он уверен, что я псих, — вставлял пуговицы в свой драп Артур.
