– Я ж не из ебаного Делфта, – сказал Нейт[117].
Тут Джордж прищелкнул пальцами, словно наслаждался соло в джаз-клубе где-нибудь в Вилледж в 1957 году.
– Хорошо сказано. Рад, что все наши походы в Мет[118] не прошли даром. Но следи за языком.
Потом он спросил его:
– Нейт, ты можешь хотя бы притворяться сговорчивым и нормальным? Чтобы мне больше не приходилось ездить на все эти собрания?
– Я пытаюсь. А потом стоит расслабиться – и бац! Говорю что-нибудь безобидное на обществознании, типа: «Если женщины так хотят получить аборт и не могут, то зачем они вообще беременеют?» Оглянуться не успеешь, как я уже сижу в приемной директора, разглядывая номер «Нью-Йоркера» за прошлую неделю.
«Браун и Ко». Туалеты. Берку не давало покоя их ежедневное разорение, поток людей, днем и ночью появлявшихся в магазинах, чтобы воспользоваться его туалетами, женоподобные бариста, воннаби-хипстеры, отказывающиеся за ними убирать. Проблема была перманентной – он обеспечивал горожан бесплатными общественными туалетами, о которых велись речи вот уже пятьдесят лет; блядь, да он за всю страну один санитарил. «Браунс» и «Макдоналдс». Не самая желанная компашка. Он был туалетной бумагой и проточной водой для всей городской бедноты, для них он был ебаной Дороти Дей[119], а магазины постоянно находились под угрозой осквернения. Он ненавидел стариков и старух, которых часто видел в своих магазинах, когда заходил в какой-нибудь из них за чашечкой макиато и на разведку. Иногда они даже спали за столами, уронив на них голову. Он не верил в то, что коллеги хоть как-то борются с этими вторжениями, грязными туалетами и спящими бездомными, несмотря на двадцать служебных записок менеджерам за последние три года; большую часть из них он в ярости написал лично, но в отделе корпоративной коммуникации его посыл основательно смягчили. Его кофейные лавки должны были быть и большей частью являлись комфортными магазинами-салонами, местом, где можно было поработать, отдохнуть, уединиться, столовой, где в перерыве между приемами пищи можно было сделать домашнее задание: здесь правила белая эстетика, и они балансировали между городскими и пригородными брендами. Они менялись согласно нуждам покупателей, были равномерно распределены на местности, служили убежищем от улиц, но ебаные улицы, однажды потерпевшие позорное поражение, снова подбирались все ближе, и всегда чуткий Берк говорил, что чувствует эту вонь, чует ее даже в своем ебаном офисе. Его кофейни были в авангарде цивилизации. Черт, да они почти самостоятельно принесли ее плоды на линию фронта, они были аванпостом прогресса, где громоздились горы слоновой кости (в роли слоновой кости были кофейные зерна), и когда все снова покатилось в сраное говно, а он знал, что со временем так и случится, они были в двух шагах от превращения в грязные пончиковые на 14-й, где в 70-е и в начале 80-х было полным-полно торчков… куда Берк, Джордж и их друзья, бухие и упоротые после ночи в клубе The Mudd, заваливались, чтобы протрезветь, и смотрели, как нарколыги наваливают в стаканы с кофе сахар до самых краев, слушали, как пообтрепавшиеся последние старые евреи Нижнего Ист-Сайда с карманами, набитыми газетными вырезками, как всегда, спорят о том, как жестоко развращают деньги, и об истинной сущности классического социализма, основанного на труде. Самые громкие и жаркие споры были посвящены тому, можно ли вообще, при каких-либо обстоятельствах, верить тому, что в «Нью-Йорк таймс» печатают правду.
Все сильно усложнялось еще и тем, что в какой-то степени Берка больше нельзя было назвать боссом. Все их ебаное предприятие работало само по себе, без его участия. Когда он с Джорджем ходил по заведениям, работники его редко узнавали. По большей части лишь те, кто читал колонки светской хроники. Он входил в сотню богатейших людей в мире (в прошлом году занимал тридцать седьмое место), был в Белом доме, на телевидении, а они ни хуя про него не знали. Он попросил Джорджа сделать заметку: больше его фотографий, только его, на веб-сайте. И надо бы нанять агента по рекламе.
– Ты их постоянно увольняешь, – ответил Джордж.
– Ну, блядь, не могу же я уволить кого-то, сперва его не наняв. Или ее. Может, пусть в этот раз это будет «она». Да.
Кончилось все тем, что в очередной раз, оказавшись в одной из кофеен, он до смерти перепугал управляющую и бариста, когда они узнали, кто он такой, и сам убрался в туалете.
– Видите? Видите? Я таким не брезгую.
Он надел перчатки, взял большую губку – Джордж видел, что он жалеет об отсутствии съемочной группы, и сделал пометку: пусть ЛеЭнн, вице-президент по связям с общественностью, что-нибудь придумает с его профилем в сетях, так как в повседневности не осталось ничего, что нельзя было бы превратить в историю – он склонился над унитазом, и галстук свесился над ним же.
– И снимайте ваши блядские галстуки, – выругался он, и все засмеялись.
