— Как вы намереваетесь мир изменять? — задал я вопрос. — Ну, возвращать его в то состояние, в котором он был до двенадцатого года?
— Ты что? — пихнул меня в свою очередь Дега. — Это ж секретные сведения! Я уже у отца Федора спрашивал, а он меня отшил…
Комбат усмехнулся:
— Да нет никакого секрета. Просто раньше не имело смысла вам эту информацию давать. Не поняли бы. Или поняли, но не так. Да вы и сейчас вряд ли способны… Сколько вы в Монастыре? Даже и неделю не живете…
— За недоумков нас держите? — обиделся Дега. — Рассказывайте, какой вы там способ придумали. Мы поймем!
— Ну, во-первых, не мы придумали, а Всадник. Во-вторых, не придумал, а разработал. Вывел путем логических измышлений и обосновал… Итак, что послужило причиной катастрофы? Психоэмоциональный всплеск чудовищной мощности. Именно этот всплеск и произвел… условно говоря, трещину в реальности нашего мира… Ну, это-то вам должно быть понятно, это вы наверняка и раньше не раз слышали. Идем дальше. Так вот, Всадник выдвинул теорию: закрыть ту трещину возможно лишь посредством психоэмоционального импульса такой же мощности, как и у того — первоначального, разрушительного, но противоположной полярности. Только и всего. Правда, просто?
— Э-э-э… — сказал Дега.
— Пока ничего сложного, — сказал я.
— Идем дальше, — снова проговорил Комбат. — Психоэмоциональный всплеск двенадцатого года — явление, уникальное по своей глобальности. И повторить его вряд ли удастся. Потому что теперь не двенадцатый год, а двадцать пятый. Человечество давно разобщено, каналы всемирной информационной коммуникации разорваны. Единственное, что осталось, — радиосвязь, функционирующая далеко не везде, да локальные проводные сети (не считая специальных каналов связи, конечно). Чего для общедоступного — в мировом масштабе — обмена информацией явно недостаточно. Какой из этого следует вывод?
Комбат выдержал паузу. По очереди посмотрел на нас. Мы молчали. Мы не знали, какой из всего этого должен следовать вывод.
— А вот какой, — продолжал он. — Заданный импульс необходимо накопить. Постепенно, шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком создавать психоэмоциональный фон, до тех пор, пока он не достигнет критической мощности. Все еще ничего сложного?
— Ну-у-у… — протянул Дега.
— Да вроде бы все ясно… — сказал я. — Почти. Про мощность, по крайней мере. Про накопление. А вот по поводу полярности…
— Ага! — Комбат сделал последнюю, самую горькую затяжку, поморщился. — Вот теперь-то мы переходим к самому главному! Какова была эмоциональная составляющая первого импульса?
— Страх, — не колеблясь, ответил я.
— Обделались всем миром! — подтвердил Дега, явно обрадованный тем, что наконец-то смог поддержать беседу членораздельной репликой.
— Именно. И какая эмоция противоположна страху?
— Мм… — опять замычал мой кореш.
А я открыл было рот, но осекся. Самое интересное, что я знал ответ. Я ведь только недавно это понял, со всей возможной ясностью ощутил. Но произнести это вслух?..
— Любовь, — сказал Комбат то, что я собирался, да не решился. — Любовь — истинная противоположность страху. Это взаимоисключающие эмоции.
Дега заржал. В его-то представлении любовь — это как раз то, за что взимали посильную плату с каждого страждущего гагаринца Надька Барби, Галина Валентиновна и Шапокляк. Да и я сам так же полагал… до вчерашнего дня.
— А кого любить-то надо? — поинтересовался мой кореш.
— А друг друга, — в тон ему ответил Комбат.
— Как это? Прямо чтобы все поголовно — и друг друга… А если пацанов окажется больше, чем девок? — вдруг испугался Дега. — Или, например, мне лично старуха какая-нибудь достанется… с трофическими язвами и экземой?..
Комбат вздохнул. Посмотрел на моего кореша с сочувственным сожалением.
— Ладно, — сказал он. — Если объяснять понятным языком… Мама есть?
Дега кивнул.
— Представь, что ей грозит смертельная опасность. Что бы ты?..
— Любого порву! — не дал ему договорить Дега. — Хоть двадцать приреченских на меня пойдут с джагами!
— Если придется выбирать: самому спасаться из горящего дома или маму спасти?..
— Ее, конечно! — опять перебил Комбата мой кореш.
— А почему?
— Ну как… Она же родная мне. Мы же это… как бы… — Дега с натугой задумался. — Вроде как одно целое… И я без нее буду… это… ну… неполным, что ли?.. Короче, люблю я мамку… Не, это понятно! Относиться к каждому встречному и поперечному, как… как к родному, да? В этом ваш план состоит, что ли? Если дело в матери или… — он покосился на меня, — в девке какой-нибудь. Или в кореше. Короче, за своего — всегда пожалуйста. А с какой стати мне за чужого помирать?
— А кто тебе чужой? — тут же спросил Комбат. — Взять любого, так в нем всегда можно отыскать что-то для себя привлекательное, что-то общее для вас обоих. А истинные чужие — те, в ком совсем ничего общего с вами нет. Совсем ничего человеческого. Соображаете, о ком я?
Еще бы мы не соображали… Дега даже сглотнул, втянув голову в плечи.
