— Да поймите! — То, что я говорил, мне самому казалось предельно ясным. — Не может она с вами остаться! Плохо ей с вами. А со мной — хорошо. Я ей то даю, чего вы дать не можете. Она с вами по привычке просто была, а со мной… Неужели не понимаете? Или мне прямым текстом сказать?
Он сидел передо мной, взрослый, даже старый, с мучнисто-белым морщинистым лицом, на которое свисали сосульки нечистых волос… Я неожиданно попытался представить рядом с ним Ветку и не смог.
— Не понимаю?.. — выговорил он. — Это ты ничего не понимаешь, сопляк…
Зря он это сказал. Меня взорвало. Словно что-то внутри меня так и ждало, чтобы взорваться.
— Я сопляк? — Я шагнул вперед, выдернул руки из карманов. — Давай проверим! На кулаках или на джагах? У нас в Гагаринке эти проблемы просто решались.
Макс не шелохнулся. Лишь взгляд его молниеносно стал осязаемо угрожающим, как пистолетное дуло.
Я ощутил резкий укол в паху. И сразу после укола — странную болезненную пустоту. Страх хлестнул, словно порыв ветра. Я схватился за промежность… потом, не веря, стащил с себя джинсы… Там, пониже паха, под волосами не было ничего — просто ровная белая кожа…
Страх сгустился до ужаса. Обомлев, я шарахнулся назад, ударился спиной о стену. Что это такое? Наваждение? Очевидно же, что наваждение… Он, чертов брахман, всего-навсего заставил меня увидеть то, чего нет… То есть, наоборот, заставил не увидеть то, что, конечно, есть и никуда деться не может… Это не по-настоящему! Но ведь — вот! Я смотрю — и не вижу. Я трогаю — а под руками пусто… Только гладкая кожа…
Макс недолго держал меня.
Когда я уже был на грани обморока, морок схлынул. Дрожащими руками я натянул джинсы.
— Хочешь, сделаю так, что ты его больше никогда не увидишь и не почувствуешь? — спросил он. — Никогда, до самой смерти? Это мне вполне по силам, факт…
Потрясенный, я не сумел произнести ни слова. На глаза навернулись слезы, и я ничего не мог с этим поделать.
— Ладно, — сказал Макс, и в его голосе вдруг промелькнули прежние благодушные бестревожные нотки. — Ширинку-то застегни, герой. И сопли вытри. Эх ты… пацан с Гагаринки…
И все-таки за этим уже вполне миролюбивым тоном слышалось злое удовлетворение. Ну как же… размазал молодого соперника…
Он поднялся. Инстинктивно я отшатнулся от него в сторону.
— Любовь, говоришь… — обернулся он на пороге. — Что ты в этом можешь понимать?..
— Я… — выдавил я через стиснутое горло, — могу…
— Через два дня я уеду, — сказал Макс, — в числе прочих… А ты останешься. И Виолетта останется. Вернусь нескоро, месяца через два. И не дай бог я узнаю…
Я закрыл за ним дверь, навалившись на нее всем телом.
В ту ночь Ветка не пришла ко мне. Верно, Макс и ее тоже навестил.
Днем она избегала оставаться со мной наедине, и, ловя время от времени ее взгляд, я различал в нем испуг… и в то же время какое-то просящее ожидание.
Следующей ночью она тоже не пришла. Тогда я сам пошел к ней. И она пустила меня. И когда она открыла мне дверь, глаза ее, покрасневшие и припухшие от слез, вспыхнули, и сбывшееся ожидание в них расцвело радостью. И покинул я мою Ветку только на рассвете.
Честное слово, наутро я уже не испытывал страха по поводу того, что Макс осуществит свою угрозу. Весь день я был напряжен и взвинчен, но не испуган. Страха не было.
А, впрочем, как по-другому-то? Все-таки любовь и страх — взаимоисключающие эмоции.
Ни вечером, ни ночью Макс не появился.
А на утро третьего дня Монастырь утих и опустел.
Внутри этого дома — старого, двухэтажного — было просторно и пусто. Но не темно. Яркое зимнее солнце лупило через окна с выбитыми стеклами, раскидывало косые желтые четырехугольники по полу.
— Значит, как и договаривались, — сказал я. — Ты его на себя поведешь, а я рубану…
Дега кивнул.
Я осторожно-осторожно — приставным шагом, как когда-то давным-давно на школьных уроках физкультуры, — двинулся в сторону. Под ногами хрустела смерзшаяся, покрытая инеем пыль.
За закрытой дверью, лицом к которой остался стоять мой кореш, опять что-то грохнуло. Послышался очень низкий утробный клокочущий звук. Вот если запись поросячьего хрюканья прокрутить на самой низкой скорости, выйдет нечто подобное…
— Может, дверь надо было приоткрыть? — предположил Дега.
— Зачем? — отозвался я. — Боишься, он не пролезет, что ли? И вообще — хорош трепаться! Давай поехали…
Дега пошевелился. Потом принялся приседать, подпрыгивать, размахивать руками, будто делая зарядку.
Утробный рокот за стенкой стих. И почти сразу же мы услышали быстро приближающиеся шаркающие шаги.
