Порченый вошел не через дверь. Он ворвался, с треском проломив стену. И остановился на мгновение — прямо в четырехугольнике солнечного света, — сгорбленный, оплывший. Сквозь слой грязи тускло проглядывали лохмотья оранжевой робы железнодорожного рабочего. Порченый повел низко опущенной башкой туда-сюда, точно принюхиваясь… Да нет, не могут они чувствовать запахов. И звуков слышать не могут. И глаза их, налитые мутной слизью, ничего не видят. А вот движения порченые распознают. И, оказавшись в непосредственной близости от живого существа, способны его каким-то образом почувствовать… Этому нас уже научили.
Дега скользнул назад. Порченый рванулся к нему — как-то уж очень стремительно рванулся, неожиданно стремительно.
И тогда я без разгона прыгнул на стену, оттолкнулся от нее, взметнулся до самого потолка и ударом ноги сломал мертвяку шею в тот самый рассчитанный момент, когда он, поравнявшись со мной, притормозил и принялся, почуяв новую жертву, разворачиваться.
Порченый рухнул, моментально словно оцепенев. Только разбухшие его конечности чуть подергивались, и башка постукивала затылком о мерзлый пол. Один глаз вытек от удара, а черный провал пасти то открывался, то закрывался, утробно рокоча.
Я добил тварь, размозжив каблуком височную кость.
— Тьфу ты… — передернулся Дега. — Противно… Будто человек.
— Да ведь не человек же, — возразил я. — Так… Пустышка.
В левой стороне груди порченого торчал заржавевший уже нож с обломанной деревянной рукояткой. Давно, видать, торчал.
— А резвый какой попался, да? — заметил еще мой кореш. — У меня даже мысль мелькнула, что ты не успеешь. Хотел уж сам его опрокинуть…
— Хотелка не окрепла еще, — сказал я. — Заранее же решили: ты на подхвате, я работаю.
Шорох позади заставил нас рывком обернуться — через открытую дверь соседней комнаты мы увидели, как в пустом проеме окна мелькнул чей-то силуэт.
— Бдит твоя маруха! — усмехнулся Дега. — Прикрывает нас. На карнизе, что ли, сидела, ситуацию контролировала? А чего контролировать, делов на три копейки. Не доверяет нам…
— Скорей уж себе, — сказал я. — Она ж нас учила.
— Тихо!
Мы прислушались. Откуда-то снизу доносились едва различимые поскребывания.
— Посмотрим? — предложил я.
— Куда ж денемся…
Мы вышли к лестничному пролету, заглянули вниз. Там, на площадке первого этажа, у двери черного выхода мы увидели еще одного порченого.
— Ну, это будет совсем легко, — оценил Дега.
Видимо, мертвяк когда-то свалился в пролет. И теперь он, насаженный на кривой прут сломанных лестничных перил, косо висящий, все продолжал куда-то идти. Закостенелые его пятки мерно скребли по грязному полу.
Мы спустились на первый этаж. Порченый, почуяв нас, забеспокоился, руки его с обломанными ногтями взметнулись в воздух, бестолково засучили. Затрепыхались обрывки одежды, осыпая все вокруг ошметками грязи, заворочалась голова, облепленная длинными свалявшимися прядями волос, похожими на веревки.
— А ведь это баба! — пригляделся Дега. — Глянь, сиськи!.. Ого, первый раз вижу порченого-бабу! Интересно, красивая была?..
— А она и сейчас ничего. Ты бы вдул?
Мой кореш хмыкнул:
— Тебе хорошо говорить, у тебя-то с Веткой третий медовый месяц начинается. Тебе-то — полный кайф. А у меня — облом на обломе. Иринка с Егоршей замутила, что в нем только нашла, в этом козлобородом?.. Я уж к тете Зине с кухни подкатывал, а она смеется… Так что скоро я и на такую… — он кивнул на порченую, — согласен буду.
— Ну раз подписался, значит, и карты тебе в руки.
— В смысле?
— В прямом. Не оставлять же ее так. Вдруг да освободится.
Дега вздохнул, брезгливо покривившись. Я повернулся к двери черного выхода, подергал ручку — заперто. Позади меня ухнул тяжкий удар, раздался хруст, и скребущие звуки стихли.
— Готово, — пробормотал Дега. — А тут закрыто, что ли? Посторонись!
Разбежавшись, он вышиб дверь. Мы вышли на задний двор. Прямо перед нами громоздились мусорные баки, давно переполненные, превратившиеся в основания для пологих мусорных холмов. Слева торчал ржавый остов громадного грузовика, с которого давным-давно поснимали все мало-мальски ценное. Справа, под покосившимся забором мертвого палисадника, темнел, выглядывая из-под просевшего снега, труп в изодранной телогрейке — нисколько не страшный, органично вписывающийся в здешний безрадостный пейзаж. На трупе копошилась в прорехах телогрейки большая ворона, косясь на нас одним глазом с подозрительным интересом.
Мы отошли к грузовику.
— Давай, что ли? — предложил я.
— Ага…
Кореш достал из кармана тряпицу, бережно развернул ее, взял в пальцы помятую сигарету.
— Последняя, — вздохнул он. — Самая последняя.
— Прикуривай, чего на нее любоваться…
Щелкнув зажигалкой, Дега выпустил струю дыма, сощурился от удовольствия.
— Мм… — пробормотал он. — «Кадетская»! Все же лучше, чем чай курить…
Что-то резко скрипнуло над нами, и оба мы одновременно присели. Потом сухо треснул пистолетный выстрел, и прямо к нашим ногам мягко свалилась в снег массивная туша третьего порченого, в падении чиркнув Дегу по руке, в которой он держал сигарету. Дега истерически выругался.
