Вместе мы затолкали стрелка — крепкого кучерявого парня, на виске которого наливалась внушительная шишка, — в самую глубину курятника. Ветка влезла следом. Я удержал ее руку, которой она собиралась задернуть за собой цветастую занавеску.
— Теперь-то Макс и сам справится… Какой тебе смысл оставаться с ним в кабине? Пойдем с нами, нам с Дегой твоя помощь больше понадобится!
— Я вместе с ним должна быть, — качнула головой Ветка. — До конца. Прости меня, Маугли…
И лицо ее скрылось за колыхнувшейся занавеской. Рядом со мной скрипнуло сиденье. Очень спокойно — хотя и немного скованно — уселся за руль обработанный брахманом водила. Не обращая на меня никакого внимания, повернул ключ в замке зажигания.
Я выпрыгнул из кабины — что мне еще оставалось делать? И Макс, передав мне мой автомат, тотчас влез на мое место.
Грузовик тронулся. Высунувшись из-под тента, Дега подал мне руку, помог забраться на ходу в кузов.
— Нормально… — шепнул он мне в пыльной темноте, загроможденной какими-то металлическими ящиками, — быстро управились. Семь секунд — и тачана наша. Водила даже пикнуть не успел…
Грузовик быстро набирал скорость. Ящики загрохотали, задвигались, угрожая притиснуть нас к бортам. Впрочем, через несколько минут машина затормозила. Мы знали, что это значит, — выпрыгнули наружу, на одну сторону, скатились с дороги в снег. Грузовик, рыча, укатил дальше.
Дега поднялся на ноги первым.
— Могли бы и подальше прокатить, — проворчал он. — Сколько нам еще пехом переть до этой базы?
— Наслаждайся прогулкой, дыши глубже, — посоветовал я корешу. — Я слышал, полезно…
— А я слышал, что перед смертью не надышишься, — ответил Дега.
Там, наверху, за пределами бункера, давно уже схлынула темнота, давно уже вопящая ночь сменилась молчанием утра.
А Комиссар все сидел за столом, машинально, словно еще по инерции, переводя потяжелевший взгляд с одного монитора на другой.
Ничего уже не происходило на экранах тех мониторов. Пуста была окольцованная металлической сетью площадка вокруг котлована. Усеянная обломками нечеловеческих костей, безобразными комками смерзшейся плоти с трепыхающимися на ветру лоскутами кожи, лужами и пятнами заледеневшией слизи, она была пуста. И самого виновника этого беспорядка не было на площадке. Ближе к рассвету, когда поток зверья стал иссякать, Консультант, закончив трапезу, спустился в котлован, влез туда, обламывая сходни, как обожравшийся медведь в берлогу.
Комиссар глянул на один из боковых мониторов. Вот он, Консультант, громадной черной глыбой громоздится на самом дне котлована, приникнув к Штуке, будто греясь об нее. Хламида уже не висит на пастухе свободно, она туго обтягивает его чудовищное тело, разбухшее почти вдвое против вчерашнего, она лопнула в нескольких местах, и в прорехах светит мутно-молочная мраморная белизна.
«И что теперь делать?» — мысленно спросил Комиссар сам у себя.
«А что ты можешь сделать?» — издевательски откликнулся вновь высунувший слепую головку беспокойный червячок.
Комиссар пошевелился, ощутив, как затекло тело, смахнул ненароком локтем со стола стопку, ту самую, которую осушил за все время, проведенное в бункере, только единожды.
Стопка глухо тукнулась в земляной пол, покатилась и тоненько звякнула, соприкоснувшись с ножкой стола.
За спиной Комиссара послышался тяжелый нутряной вздох и короткий шорох. Он развернулся.
Полковник Коробочка и Спиридон мертво лежали на диванчике, беспорядочно перепутавшись ногами и руками, словно груда одежды, скинутая спешащими к застолью гостями. Полковник никаких признаков жизни не подавал, а вот Спиридон чуть приподнялся, брезгливо отклеил от щеки приставший воротник полковничьего бушлата (на щеке отпечаталась круглая пуговица с государственным гербом). Несколько раз он моргнул и ожидающе уставился на Комиссара.
— Выспался? — осведомился Комиссар.
— Никак нет… Пора ехать, ага?
— Пора.
— А где этот… наш-то?..
— Почивать изволит.
Красноватая муть в глазах Спиридона быстро рассеивалась. Морщась и постанывая, он поднялся на ноги. Подошел к столу, оперся на него обеими руками, сгорбился, зашарил взглядом по мониторам.
— Ишь ты… — сыро прохрипел он, отыскав наконец Консультанта. — Притомился, родимый. Не одни мы с Коробочкой, видать, погуляли вчера…
— Кстати, насчет гуляний… — Комиссар, скривившись, прикрыл нос ладонью. — Я тебе выговор объявляю за такие художества. С занесением в личное дело. Понял?
Спиридона такой поворот нисколько не испугал.
— Понял, понял… — откликнулся он, не повернув головы.
Комиссар вдруг ощутил острое, почти болезненное отвращение к своему помощнику. К его взлохмаченным усам, в которых белели хлебные крошки, к его опухшей с перепоя роже, еще более красной, чем обычно. К его жлобской степенной обстоятельности, с которой он глотал ночью стопку за стопкой дармовой коньяк, загребал ложкой из мисок, рубил для себя — стараясь, чтоб покрупнее, — пайковую колбасу.
— Что ты понял-то? — резко переспросил Комиссар.
