Картина маслом: «Прибытие варвара в интеллигентный дом». Верзила ростом под два метра, в кожаном доспехе с нашитыми где надо и не надо бляхами, на которых красовался какой-то оскаленный волк — видимо, герб тех самых Волконских. Остатки памяти моего нового тела услужливо подсказали: да, это их цвета, их знак. И да, это было интересно — у меня есть остатки памяти реципиента. Живем!
Рожа у гонца была красная, наглая, с маленькими бегающими глазками, которые осматривали убогое убранство «замка» с откровенным презрением. За поясом — здоровенный тесак, рукоять которого он поглаживал. Рядом с ним, для массовки, наверное, стояли еще двое таких же мордоворотов, только чуть пониже рангом и поглупее лицом.
— Ну, где тут ваш… барон? — рявкнул гонец, едва я показался на лестнице, и сплюнул на земляной пол. — Рокотов! Выходи! Дело есть.
Я вошел в помещение.
— Я барон Рокотов, — хмыкнул я. — Что вам угодно?
Гонец окинул меня презрительным взглядом с ног до головы, задержавшись на моей общей хилости. На его губах появилась издевательская ухмылка, от которой захотелось немедленно найти что-нибудь тяжелое и запустить ему в наглую харю.
— А, вот и наследничек выискался, — протянул он с насмешкой. — А мы уж думали, все Рокотовы тут полегли. Ну, слушай сюда, барончик. Барон Волконский, мой господин, шлет тебе свое… гм… слово.
Он картинно вытащил из-за пазухи свиток пергамента, перевязанный грубой бечевкой, и с треском развернул его.
— «Сим письмом, — начал он зачитывать громким, хорошо поставленным голосом, явно наслаждаясь каждым словом, — я, барон Игнат Волконский, требую от Рода Рокотовых, в лице его нынешнего главы, в течение трех дней от сего числа уступить все земли, прилегающие к Черному Ручью, в счет компенсации за понесенные моим Родом убытки и оскорбления в недавней прискорбной стычке, спровоцированной его покойным отцом».
Убытки и оскорбления? Всплыла подсказка из памяти реципиента. Да это же чистой воды грабеж! Старый барон Рокотов сам защищал свои земли от их посягательств! Черный Ручей — это последнее, что у нас осталось плодородного!
Гонец продолжал, явно смакуя унижение:
— «В случае отказа или попытки сопротивления, мой Род будет вынужден применить силу для восстановления справедливости и полного искоренения Рода Рокотовых как источника смуты и непокорства. Даю вам три дня на размышления. Игнат Волконский, своей рукой».
Он закончил читать и смерил меня торжествующим взглядом.
— Ну что? Понял? Три дня. И ни мигом больше. А то от вашего Рода останется только мокрое место и кучка пепла. И, кстати, — он добавил, понизив голос до заговорщицкого шепота, но так, чтобы слышали все, — батюшка твой, говорят, перед смертью сильно мучился. Так что советую не повторять его ошибок.
Вот тут меня и накрыло. Первоначальный шок от наглости этого ублюдка сменился ледяным гневом, таким, что даже слабость в теле на мгновение отступила.
Да я тебя, падаль, сейчас…
Что «сейчас»? Голыми руками я этого бугая не одолею, а мои «воины», судя по всему, либо под землей, либо в полной деморализации.
Борисыч рядом со мной затрясся мелкой дрожью.
— Ваше благородие… господин Михаил… — зашептал он, хватая меня за рукав, — не гневите их… соглашайтесь… Жизнь дороже… Земли… ну что земли… проживем как-нибудь…
Проживем? Как? Нищими бродягами? Или рабами у этого Волконского? Нет уж, увольте. Я, может, и попал в это паршивое тело и в эту паршивую ситуацию, а сдаваться без боя — не в моих правилах. Внутренняя ирония по поводу моего «повышения» до барона в столь плачевном положении на секунду взяла верх. Вот тебе, Миша, и карьерный рост. Из аналитиков — в нищие аристократы на грани вымирания. Мечта, а не жизнь!
Но сквозь этот хаос мыслей, начали пробиваться первые проблески того, что я умел лучше всего — анализа. Ультиматум. Жесткий, наглый, унизительный. Но три дня. Они дали мне три дня. Почему? Если они так уверены в своей силе, почему не взяли все сразу? Может, не так уж все у них гладко? Или это просто игра, чтобы потешить свое самолюбие? В любом случае, три дня — это не ноль. Это время, а время для стратега — самый ценный ресурс.
Гонец Волконских, ухмыляясь своей самой гнусной ухмылкой, скомкал пергамент с ультиматумом и швырнул его на пол, к моим ногам.
— Жду ответа через три дня. Или не жду, — он еще раз окинул меня презрительным взглядом, развернулся и, сопровождаемый своими мордоворотами, вышел вон, оставив за собой звенящую, тяжелую тишину и запах немытого тела.
Всего три дня. Семьдесят два часа. Это все, что отделяло этот жалкий, ослабленный Род, который теперь по какой-то злой иронии судьбы стал моим, от полного и окончательного уничтожения. Борисыч смотрел на меня с мольбой и отчаянием. Он ждал от меня решения.
А я смотрел на брошенный на пол пергамент. Как я, Михаил, стратег без армии, без ресурсов, в чужом, крайне слабом теле, смогу противостоять превосходящему по силе врагу? Логика кричала, что это невозможно, что нужно принять условия, спасти хотя бы остатки жизней.
