Но мой хитрый разум, изворотливый, привыкший к нестандартным решениям разум, уже лихорадочно начинал работать. Искать лазейки, слабые места, скрытые возможности. И первая мысль, которая вспыхнула в моем сознании, была почти безумной, почти самоубийственной, но от этого не менее притягательной:
«Они еще пожалеют, что дали мне три дня».
И словно в ответ на мои мысли, я вдруг почувствовал лёгкое, едва заметное покалывание в кончиках пальцев — такое возникало и в моем старом мире, когда я возился с особо тонкими механизмами. Только теперь оно было иным, более живым.
Пожалеют. Мыслишка-то, конечно, героическая. Только вот из активов — это хилое тельце, башка, трещащая по швам, да старик Борисыч.
Ладно, героизм — это, конечно, хорошо, но жрать он не просит, а вот информация — это как раз то, что нужно прямо сейчас. И побольше, побольше! Отставить панику, включить аналитический отдел моего многострадального мозга. Первым делом — инвентаризация. Что имеем на балансе, кроме голого зада и кучи смертельно опасных проблем?
— Борисыч, — я повернулся к старику. Голова гудела, каждый сраный мускул ныл, напоминая о недавней «стычке», в которой моё новое тело, похоже, отхватило по полной программе. — Присядь. И рассказывай. Всё, что знаешь о нашем… э-э-э… Роде. И о тех… Волконских. Подробно. И без вот этих вот «ах, ваше благородие, мы все умрём». Это я и сам уже почти понял.
Борисыч, похлопав глазами, опасливо примостился на краешек какой-то колченогой скамьи. Вид у него был жалкий.
— Д-да что ж рассказывать-то, ваше благородие… — начал он, с нотками вселенской скорби в голосе. — Сами всё видите… нищета, разруха…
— Нет, Борисыч, ни хрена я не вижу, — я постарался изобразить строгость. — Я после… этого… — я неопределённо ткнул пальцем в сторону своей многострадальной головы, — помню мало. Очень мало. Так что давай, как для особо одарённого. Начнём с наших сил. Кто у нас тут вообще есть, способный держать в руках что-то тяжелее ложки?
Старик тяжело вздохнул.
— Сил-то, ваше благородие… кот наплакал. Ополчение наше… так, десяток мужиков из деревеньки, что под замком. И те… — он замялся, подбирая слова, — больше по части вил да топоров умельцы. На медведя с рогатиной сходить — это они могут, а вот супротив латника… — Борисыч махнул рукой. — Запуганы все до смерти, после того как Волконские батюшку вашего… того…
Ну да, картина маслом: «Десять крестьян с вилами против профессиональной армии». Шансы, как у сборной Сан-Марино по футболу против сборной Бразилии.
— А воины? Были же какие-то… профессионалы? — я не сдавался. В конце концов, барон, даже самый захудалый, должен иметь хоть какую-то вшивую дружину.
— Были, — кивнул Борисыч, и в глазах его на миг мелькнула искра былой гордости, тут же, впрочем, потухшая. — Десятка два верных душ при батюшке вашем состояло. Да только почитай все там и полегли, рядом с ним. Осталось двое… старых. Дед Остап да Никифор-конюх. Они-то, конечно, помнят времена славные… да только песок из них уже сыплется, ваше благородие. Рука не та, глаз не тот. Так, для острастки разве что на стену поставить.
Великолепно. Два пенсионера и клуб «Умелые ручки» из местных алкашей. С такой армией только на тараканов в атаку ходить.
— Ладно, — я потёр лоб, пытаясь унять эту долбаную пульсирующую боль. — С живой силой всё понятно. Что с финансами? Казна?
Борисыч посмотрел на меня так, будто я спросил, не завалялось ли у него крыло от Боинга.
— Казна-то, ваше благородие… — он развёл руками. — Пустая. Всё, что было, до последней копейки, батюшка ваш, светлая ему память, потратил на… попытки откупиться от этих волков. Да на наёмников, которые разбежались при первом же запахе жареного. А что не потратил — то эти стервятники, люди Волконского, при последнем набеге растащили. Золотишко, утварь серебряную… даже портки батюшкины парадные, и те упёрли, ироды!
Ну, хоть чувство юмора у покойного барона-батюшки имелось, если он в парадных портках откупаться пытался. Хотя, скорее всего, Борисыч просто утрирует. Но суть ясна: денег нет, от слова «совсем».
Из грязи в князи, говорите? Тут скорее из князей в бомжи, причём со скоростью сапсана.
— Магия, — я ухватился за последнюю соломинку. — Ты говорил, у Рокотовых дар к целительству. Может, есть какие-то боевые заклинания? Артефакты защитные?
Борисыч покачал головой.
— Дар-то наш, ваше благородие, он к жизни больше. Травки заговорить, рану исцелить, хворь отвести — это да. Батюшка ваш лекарем был отменным. А вот чтобы огнём швыряться или врагов молниями карать… нет, такого у Рокотовых отродясь не бывало. Сила наша тихая, мирная. А артефактов… — он обвёл рукой убогую комнату. — Сами видите. Какие тут артефакты? Старый поломанный меч в склепе? А последнюю серебряную чашу, из которой ещё прадед ваш вино хлебал, и ту Волконские унесли. Говорят, барон ихний из неё теперь помои для своих собак наливает. Издевается, аспид.
