Юрий писал о молодёжной среде, но о той её части, куда путь был заказан интеллигентным юношам, вроде снискавшего всесоюзную известность и тогда уже покинувшего СССР молодого автора Василия Аксёнова, писавшего о молодёжи. Однако ни в одном из описываемых им событий Юрий не был ни прототипом героя, ни второстепенным персонажем, но и сторонним наблюдателем – тоже. Он был своим в этой теневой среде так называемых нынче маргиналов, её летописцем. Видимо, из идеологических соображений московское писательское начальство принять его на семинар отказалось…
Из этих юношеских рассказов Юрий включил в сборник рассказ «Череп», который впервые был опубликован в литературно-художественном журнале для молодёжи «Утро», (1995–2006). Ещё два рассказа сборника «Письмо Фотия» и «Сквер» тоже написаны в пору его молодости.
И вдруг Юрий Проценко писать перестал, перестал посещать консультации. Я думала: потому решил бросить литературные занятия, что его не спешили печатать московские издательства, куда он наверняка посылал свои произведения. Ему же, как большинству молодых авторов, не хватило настойчивости, терпения ждать, утешаясь древним-предревним наблюдением: «и капля камень точит». А Валентин Афанасьевич считал, что занятия Юрия прервала женитьба, но надеялся, что рано или поздно тот вернётся к литературному творчеству.
Потом наступили «лихие 90-е», во время которых одни «выживали», другие наживались, третьи покидали родную страну. Уехал в Израиль Новиков и там умер. Я особенно не бедствовала, получая пенсию, но на гонорар за очерк в областной газете могла купить только стакан сметаны, а помидоры, которые стали продаваться круглый год, вне сезона были для меня недоступной роскошью. Зато стали выходить мои книги, два десятилетия дожидавшиеся публикации. Одно за другим возникали в Рязани издательства, издатели обрели свободу выбора. Был создан журнал «Утро». Распалось Рязанское отделение Союза писателей России на два Союза, литературная жизнь в области и городе активизировалась.
Юрий Проценко участия в ней так и не принял. До меня доходили слухи, что он занимается каким-то бизнесом и преуспевает в нём, что получил второе высшее образование.
Однако «не хлебом единым жив человек» – и вот в 2005 году Юрий, в быту теперь уже Юрий Дмитриевич, возобновил своё творчество, примерно в том возрасте, когда Сергей Аксаков написал «Записки об уженье». И опять затронул отнюдь не типичную тему. В повести «Непрочитанный дневник Шопена» он проследил жизнь своего ровесника, соотечественника Елизарова. Прошёл с ним через войну в Афганистане и «лихие 90-е». С ним же участвовал в афере по распределению заказов на строительство крупной ТЭЦ, съездил в Америку, был, как и тот, знаком с простыми сельскими мужиками, ставшими киллерами не из политических соображений, не ради наживы, а потому, что однажды им не хватило денег на бутылку.
То есть в этой написанной после значительного перерыва повести Юрий Проценко создал атмосферу авторского присутствия в жизни героя, а не взгляда на неё со стороны. Мне прежде довелось читать произведения об этом времени Владимира Маканина, Сергея Есина, Юрия Полякова – профессиональных писателей, ставших таковыми ещё в советское время. Но эти опытные маститые профессионалы не воспринимались мною участниками описываемых событий. Их произведения – фантазии на выбранную тему, дань времени, чистое сочинительство.
Юрий тоже не обошёлся без сочинительства. Едва ли у его Елизарова был какой-то один конкретный прототип, с которым бы так жестоко обходилась судьба, раз за разом делая его участником экстремальных событий, словно проверяя его на стойкость, мужество, честность, а в качестве инструкции, как ему поступить в той или иной ситуации, подбросила некий дневник.
Конечно, история жизни Елизарова – вымысел, однако основанный на реальных фактах. И благодаря вымыслу возник образ героя нашего времени, точнее того периода, который вошёл в историю как эти самые «лихие 90-е». Да, Елизаров – герой 90-х (в нравственном отношении антигерой), человек, который никого не любит, ни с кем не дружит, доверяет только Хамазу, своей кавказской овчарке, и служит Золотому тельцу – по инерции, даже не ради наживы, а потому, что заигрался и не в состоянии отступить. И окружение его тоже заигралось и не простит ему отступничества, цена которому жизнь, то есть смерть.
Золотому тельцу, тоже по инерции, служит и герой следующей повести «Человек завода» Дмитрий Луганцев. Неожиданно для себя он становится одним из ликвидаторов завода-гиганта. С большим знанием дела, скрупулёзно автор прослеживает эту авантюру по уничтожению предприятия, роль в ней своего героя и вновь создаёт атмосферу непосредственного авторского присутствия, участия во всех описываемых событиях.
Эта повесть ассоциируется у меня с произведением Генри Форда «Моя жизнь. Мои достижения». Собственно, производственные достижения и были жизнью Форда, ни о чём, кроме них и того, как их добивался, он не поведал читателям.
