Юрий Проценко приоткрыл личную жизнь Дмитрия Луганцева – для «оживляжа» в повести «Человек завода» появились женщины и даже наметилось что-то вроде адюльтера. Однако персонажи повести, мужчины, очень много говорят, разумеется, на производственные темы и превращают художественное произведение в литературу для служебного пользования.
И тем не менее суховатой, перенасыщенной прямой речью повестью «Человек завода» автор возобновляет прерванное в 90-е годы пополнение отечественной литературы на производственную тему. Пока он ведёт речь о разрушении производства, о том, как на этом процессе наживались ловкие, талантливые дельцы. Но наша отечественная промышленность начала возрождаться из пепла потрясающей разрухи, профессия «инженер», согласно статистическим данным, стала вновь востребованной. Значит, появится необходимость писать о созидании, о новых заводах, о людях, занимающихся техническим творчеством. Надеюсь, Юрий Проценко её не упустит.
Читая его суровую, скупую на аксессуары мужскую прозу, рассказы и повести, представленные в сборнике в хронологическом порядке со значительным между ними временным перерывом, я представляла… цветок, безвременник, растущий у меня в палисаднике. Весной у него большие, как у тюльпана, листья, которые держатся недолго, недели две, и бесследно на всё лето исчезают, а в октябре вдруг появляются, казалось бы, из ничего великолепные цветы. Так и литературное творчество – занятие вневременное. И пример тому – творческая судьба автора настоящего сборника Юрия Проценко.
Я рассказала об этой ассоциации Юрию, и он назвал свой сборник «Безвременник».
Было начало десятого. Отшумел утренний прилив торопливых посетителей, и уставленное грязными столиками пространство вокруг пивного павильона перешло во владение разномастного городского пернатого сообщества.
По ту сторону наскоро подновлённой ограды лениво курился жидкий, ароматный дымок – дотлевала преданная огню очередная куча сухих листьев. Сквозь ветви полуобнажённых деревьев явственно уже обозначился вид старинного, осанистого, с облезлыми куполами собора.
Дядя Миша, нештатный подсобник в помятом, замызганном халате, проковылял в павильон на зов буфетчицы. С улицы доносились короткие обрывающиеся звуки: кто-то тщетно пытался завести мотоцикл.
Вадим Муханов, двадцати трёх лет, художник из спивающихся, поставил наполовину опорожнённую кружку на столик. Отломил от старого тополя кусочек шершавой коры, растёр в ладонях. Ему нравилось вот так, солидно потягивая пиво, не спешить. Он смаковал такие минуты. Вкушая их, он ощущал полноценность переживаемого момента и питал к себе большее, чем обычно, уважение.
Впрочем, чего-то в этой его композиции всё же не хватало. Он быстро сообразил, извлёк из бокового кармана потёртой куртки свежий номер областной газеты. Развернул, начал просматривать с последней полосы. Теперь, мысленно взирая на себя со стороны, он был удовлетворён. Однако, совершая этот свой ритуал, он машинально успел кое-что бегло прочесть. На третьей странице обратил внимание на письмо, помещённое под рубрикой «Мораль».
«…Нельзя оправдать, но можно, по крайней мере, понять причины того, что Георгиевское кладбище, являющееся для нашего города памятником культуры, находится в нынешнем недопустимом состоянии, – писал автор. – Но чем объяснить увиденный мною садистский энтузиазм, с которым совсем ещё молодые люди, жители нашего города, глумятся над памятью наших же земляков, и вошедших в историю и, что не менее дико, никому не известных?
Давно замечено, что самосознание народа определяется его отношением к прошлому своему. Где же корни подобной бездуховности и каков может быть финал её развития?»
Муханов досадливо покачал головой, подумал: «Где тебя выращивали-то, недотыку?» Того, кто написал письмо, он представил хлипким, средних лет очкариком, которого в детстве часто били плохие ребята. Люди, судьбой так или иначе обойдённые, всегда раздражали Муханова. И тем более, чем отчётливее ощущал он родство с ними. Нет, он, безусловно, был не из таких, он – выше, но всё же… Сейчас он вряд ли мог точно указать причину мгновенно вспенившегося внутри, свербящего раздражения. Его распирали одновременно презрение к этому верещащему слюнявому писаке и дотоле затаившаяся злость на самого себя. И вдобавок ещё что-то неосознанное, но не менее противное. Композиция была испорчена.
Муханов оттолкнул пустую кружку, вытер губы рукавом и поднялся. Зябко поведя плечами, направился к выходу. Его раздражал даже обычно столь приятный слуху тихий хруст рассыпающихся под ногами листьев.
«Ждёшь, что всё тебе с неба свалится, – не раз выговаривал ему Клюев, преуспевающий бармен из ресторана “Луна”, бывший одноклассник. – Хрен-то! Жизнь, милый, есть борьба. Слаб в коленях – уйди на обочину и не судьбу проклинай, а себя, дурака».
