Муханов соглашался (чего тут возразишь?) и тем не менее продолжал ждать. Ждать, что наступит наконец момент, когда он попадёт в жилу, когда всё станет иначе. И тогда уж… Будет он в соболиной шубе на плечах разъезжать на собственной, непременно чёрной «Волге», широким жестом раздавая долги. Широким и обязательно – небрежным. Только так!
Шутки шутками, но этот часто воображаемый во всех деталях эпизод постепенно превратился в нечто большее, чем просто треп в кругу приятелей. Сделался незаметно чем-то вроде путеводной звезды, дающей смысл существованию. И думать страшился Муханов о том, что мечта его столь же недостижима, сколь и заманчиво мерцающее в ночном небе астрономическое тело. За душой имел он диплом об окончании художественного училища, испещрённую записями трудовую книжку да зыбкую перспективу устроиться на стоящую работу.
Скверно… Именно скверно – и никак иначе. Муханов полюбил это слово. Ему представлялось, что только оно, а не иные, пусть более крепкие синонимы, в точности выражает состояние его дел и души. Скверно – это плохо, но плохо как-то не так… Не приниженно. Не раскисшее плохо. Это как бы временная полоса неудач сильной личности. Слово, которое, будучи произнесено вслух с должным чувством, мобилизует на борьбу с тем, что, собственно, и обозначает.
Что же до письма в газете, то оно привлекло его внимание отнюдь не случайно. Когда сорвалась последняя халтура, он пришёл в ресторан к Клюеву и попросил отсрочить выплату взятых взаймы денег.
– Знаешь, Мухан, – на холёной физиономии Клюева изобразилась брезгливая жалость, – чёрт с ней, с твоей двадцаткой. Мне, знаешь что, – череп нужен. Для интерьера. Вот достань – и будем квиты. Понял?
Муханов, конечно, понял. В тот же день он отыскал на Георгиевском кладбище заброшенную, обвалившуюся могилу. Операцию запланировал на следующие сутки, утро которых и началось с похода в пивную. А тут – «очкарик – к-к-оз-зёел!»
Разумеется, Муханов не изменил своего намерения, но настроение было испорчено. «“Памятник! Культуры!” У-у, болван!»
Георгиевское кладбище было заложено на городской окраине в середине минувшего столетия. В середине века нынешнего, когда город начал быстро расти вширь, кладбище оказалось зажатым между новостройками. Захоронения решено было прекратить. Перейдя в разряд недействующих и лишившись таким образом последних знаков внимания со стороны отцов города, Георгиевское быстро приходило в запустение.
Засохли многочисленные кладбищенские липы и вязы, помаленьку разбиралась кирпичная стена. Заезжие люди снимали и увозили старинные каменные кресты.
Кладбище сделалось любимым местом тусовок хулиганистых парней из окрестных районов. Да и помятый люд постарше не брезговал, устроившись на могиле какого-нибудь купца первой гильдии, раздавить бутылку-другую. Нечастые рейды милиции воспринимались здешними завсегдатаями как неизбежное, но невеликое зло, и всё продолжало идти своим чередом.
Будучи студентом художественного училища, заглядывал сюда в компании приятелей и Муханов. Пьянка среди разнокалиберных знаков давно ушедших, неведомых и одновременно пугающе реальных жизней имела особый, философский колорит. Поминали то Н.Г. Полетина, действительного статского советника, то актёра Бусырова, то ещё кого-нибудь – по очереди. Вдохновлялись. Кто-то даже предлагал ставить тут сцены на исторические темы.
Фамилию этого самого эстета Муханов тщетно пытался вспомнить, когда под вечер направлялся выполнять заказ Клюева. В густевших сумерках, хорошо зная местность, быстро нашёл примеченную могилу. Огляделся, извлёк из полиэтиленового пакета обернутый в тряпку ржавый штык лопаты на коротком черенке. Истово вонзил его в слежавшуюся комьями землю.
Шагах в сорока, у старого склепа, гудела какая-то компания. Разглядеть оттуда Муханова было невозможно, однако то и дело он замирал на несколько секунд, боязливо вслушиваясь в сырую темноту.
Довольно скоро, сидя на корточках, он уже прилаживал к добытому черепу отвалившуюся нижнюю челюсть. Руки дрожали. Счистил прах со вставных, кажется, золотых зубов. «Не трясись, – подбадривал он себя, – ничего особенного. Раскис! Можно подумать, что от этого кому-то станет хуже. Ему – всё равно. Клюеву – отрада. Тебе – выгода. Все при своём. Чем же тогда ЭТО плохо? Кто такое выдумал? Очкарик! Он! Сволочь! Сво-лочь. Интересно, есть ли бог… Или его тоже выдумали очкарики? Если есть, то вариться мне в котле уже за одну эту мысль. А за череп – и подавно». Муханов посмотрел на небо, и на какой-то миг ему стало вдруг по-настоящему жутко. Далёкое скопище мерцающей вселенской пыли представилось ему множеством разбросанных на чёрном полотне небытия черепов. Он поёжился и сплюнул.
Сзади хрустнула ветка. Вздрогнув всем телом, Муханов обернулся. Совсем рядом, будто из-под земли, выросли двое плотных парней лет восемнадцати. Они переглянулись и несколько неуверенно, как показалось Муханову, двинулись на него.
– Чего, ребята? – испуганно пробормотал он, выпрямляясь.
