Улица Шорников, бульвар Роз, переулок Висельников. Площади, фонтаны, скверики, дворцы и лачуги, выгребные ямы и произведения искусства. Аристократы и нищие, воры и государственные служащие, торговцы и ремесленники, военные и гражданские, приезжие и местные, разные расы, разные сословия. Огромный город, но каждый закоулок вызывает воспоминания, каждое лицо кажется знакомым. Как бы там ни было, но приезд домой – приятная штука.
Время близилось к вечеру. Заезжать сегодня в Канцелярию или нет? Могу и не успеть. И потом, как показали последние дни, утро вечера мудрее. За плечами куча моральных и физических мытарств, ранение и трёхдневная поездка, а перед начальством нужно выглядеть идеально. Тем более сейчас. Решено, поеду завтра утром.
На перекрёстке Арсенальной и Каменной я повернул направо. Проехал по Арсенальной пять кварталов и свернул на Объездную. Эта улица была объездной дорогой лет шестьсот назад, с тех пор Крайкана выросла раз в двадцать, но название так и осталось. Минут через пять я свернул во дворы, чтобы сэкономить время, и, пропетляв между складами, заборами и заброшенными домами, выехал к парку Императора.
Летом этот парк радовал глаз. Одно из чудес столицы, обязательный пункт в списке ротозеев-туристов. Свезённые со всех концов Империи деревья поражали своим разнообразием и красотой. Полянки, водопады, фонтаны, пруды и огромные камни составляли целые композиции. Армия садовников постоянно что-то подпиливала, взрыхляла, сажала и выкорчёвывала. Более трёх квадратных миль зелёного великолепия в самом центре столицы. Сейчас, ближе к зиме, всё по-другому.
Я уверен, что эти строчки Дератос написал именно в этом парке. На закате своей жизни великий поэт любил прогуливаться здесь. В моей голове возник образ старого развратника, бредущего по безлюдным аллеям и вспоминающего разгульные деньки своей молодости. Вспоминая этот стих и многие другие, я проехал парк и выехал к мосту Верности.
Этот мост и ещё один, мост Служения, были единственными входами в Чёрный квартал. Полуостров, образованный излучиной Гииса, частенько во время наводнений превращался в остров, в более засушливые времена преградой для нежеланных посетителей служила десятиметровая стена, пересекавшая перешеек полуострова от берега до берега.
Миновав пропускной пункт на мосту, я въехал в Чёрный квартал. Даже сейчас, поздней осенью, черное здесь было только в названии. Белые домики, красная брусчатка, заборчики в полроста из разноцветных кирпичей, всё обвито виноградом и плющом, сейчас потерявшими листья. Кто увидит – никогда не скажет, что это самоё страшное место для любого жителя Империи. А вот и мой дом, такой же белый, с таким же заборчиком. Я спешился, накинул поводья на столб и открыл входную дверь.
На меня налетел вихрь из крепких объятий, жарких поцелуев и тёмных волос, щекотавших лицо и пахнувших розами. Лара. Она целовала моё лицо, то обнимала и смеялась, то отталкивала и ругала, спрашивая, где я так долго шлялся. А я стоял как дурак и не мог сказать ни слова, нахлынувшие чувства сковали меня, прибили к полу гвоздём.
Наконец она успокоилась, отступила назад, внимательно всмотрелась в моё лицо и спросила:
– Что-то случилось?
Я постоял ещё пару секунд, потом встряхнулся, сделал шаг к ней, схватил за талию и закружил её вокруг себя. Потом опустил на пол, прижался щекой к её щеке и тихо прошептал:
– Много чего случилось, но самое главное – я опять рядом с тобой.
Мы ещё немного постояли так, обнявшись и ни о чём не говоря. Потом прошли в столовую, она на скорую руку соорудила ужин из холодного мяса и свежего, ещё теплого хлеба. Пока я ел, она засыпала меня тысячами вопросов, зачастую не дожидаясь ответов, перебивая меня рассказами о том, чем она сама занималась всё это время.
– … а цены на Базаре опять подскочили…
– … а вот Мира, ну соседка наша, не делай такое глупое лицо, ты её видел, говорит что…
– … ходила на выставку художников, там картины молодого Виллио, ужас какие хорошие, а стоят…
– … ну, расскажи, как там в провинции? Ужас как, наверное, скучно. Ты такой молчаливый. Что-то не так? Нет, нет, кушай, не отвечай…
– … купила себе новое платье, завтра одену – оценишь, как раз подойдёт к тому ожерелью, что ты привёз…
Я сидел, пережёвывал еду, любовался игрой теней на точеном лице Лары, и изредка вставляя пару слов в её монолог, понимал – рассказывать о том, что случилось со мной на самом деле никак нельзя. Даже не потому, что не поймёт или не одобрит, просто это слишком тяжёлый груз для неё. Даже я до сих пор привыкаю к нему, её же это просто сломит. Нет, никак нельзя.
