– Ты прав, дружище. Эй, разносчик! Вина! Мой друг хочет вина! Красного, орлейского! Как он любит!
На его широком лице заиграла полупьяная, хитрая улыбка. Я покачал головой, рассмеялся и сказал:
– Когда-то ты допьёшься до белой горячки.
Он наклонился и прошептал мне в ухо:
– Открою тебе сек… ик…рет, дружище, до белой горячки я уже допивался. Хочу узнать, что будет дальше.
Я неоднократно наблюдал эту метаморфозу. Трезвый Роул – добряк и флегматик, всегда спокойный и уравновешенный, прагматичный и немного занудный. И пьяный Роул – грубый, задиристый нахал, любящий пошуметь и подраться. Кстати, в пьяном состоянии у него появляется чувство юмора, напрочь отсутствующее в трезвом.
– Ладно, пойду освобожу место для вина, – он опёрся обеими руками о стол и тяжёло встал, – смотри, без меня не пить.
Я откинулся на спинку стула и наблюдал как он идёт через зал, обходя столы и колонны, людей в расчёт он не брал. Какая-то пара, отплясывая очередное безумное движение врезалась в него и оба упали, а мой друг пошёл дальше, не обращая на них внимания. Девушка что-то прокричала ему вслед. Роул обернулся и вызывающе уставился на кавалера. Детина на полторы головы выше ростом молча поднялся и, не глядя на антимага, помог встать разъярённой даме.
Наблюдая эту сценку, я в очередной раз задумался о наших отношениях с простыми людьми. Большинство из них ненавидят нас, и терпят лишь потому, что у них нет другого выхода. Мы отвечаем им тем же. Но не антимаги начали эту игру первыми. Не мы столетиями преследовали и убивали непохожих на нас. Не мы ненавидим просто так, по одной лишь причине. Мы другие. И сколько бы хороших дел мы не сделали, сколько бы врагов не победили, сколько бы преступников не наказали – этого не изменить, пока не изменимся мы сами.
Мысли тяжело ворочались в затуманенной алкоголем голове. По сути, я стал обладателем двух тайн. Две лжи теперь не закрывают мне глаза, как всем остальным. Первая – мы не просто антимаги, мы нечто большее. Альтару удалось развеять ауру, которая окружает нас. Люди больше не чувствовали себя подавленными рядом с ним, маги могли творить заклинания, ему даже удавалось помогать им в этом. Если бы мы все стали такими, как тогда к нам отнесётся общество? Наверняка стена ненависти упадёт. Но мы нужны Императору такими как есть, иначе он потеряет свой главный козырь. Наша преданность – залог его правления. Мы преданы пока нам некуда больше деваться. Один плюс один равно два. Простая логика. Ну и вторая тайна. Император такой же как мы. Это вообще конец света. Стоит только появиться подобным слухам и Империю захлестнёт волна бунтов, мало никому не покажется.
Я невольно поёжился. Чувствую себя какой-то ходячей бомбой. Подожги и рванёт так, что Чёрный подпрыгнет до небес прямо из своего ада. Что делать? Проще всего загнать эти знания в самую дальнюю коморку памяти и завалить дверь всяким хламом ненужных воспоминаний. Так что бы и откапывать не захотелось. Но удастся ли? Вряд ли. Слишком велико будет желание открыть эту дверь. Мне уже сейчас хочется попробовать проделать то, о чём рассказывал Альтар. Интересно, с чего начинать. Проклятье! Старый, гнусный предатель, что ты сделал со мной?
Я устало потёр глаза. Пора закругляться. Когда я вернулся из Канцелярии, неся в клюве почти две сотни империалов, Лара сразу потянула меня на Базар. Она обожает это место. Любит покупать новые вещи, иногда нужные, но чаще полную чушь. Обожает торговаться, примерять, пробовать на вкус, на ощупь, возмущаться или одобрять качество. Каждой покупке она радуется как ребёнок, хотя большинство из них через пару дней оказываются у нас в подвале. И медленно покрываются пылью и забвением. Хорошо хоть подвал большой.
Потом Лара уговорила меня съездить в галерею, посмотреть на картины юного гения Виллио. Пока мы ехали в карете, она мне все уши прожужжала – какой он страшно талантливый и прогрессивный художник. Я небольшой ценитель картин, но отличить примитивную мазню от более-менее приличной работы могу. Полотна Виллио были самой примитивной мазнёй из всех, что я видел. Я имел неосторожность сказать об этом Ларе и сразу узнал её оценку моим возможностям, вкусам и стремлению к прекрасному. Оценка была ниже некуда.
Лара надулась и всю дорогу назад молча смотрела в окно, фырканьем прерывая все мои попытки повиниться. Это раздражало меня до дрожи в руках. Под конец, уже дома, я разозлился окончательно, заявил, что сам могу написать картину левой ногой получше, чем Виллио обеими руками, и вышел, хлопнув дверью. Так я оказался в таверне раньше других на целых два часа и когда они пришли, ведя под руку двух девиц, я был уже изрядно выпившим.
За стол уселся Флавио. Я оглянулся, ища его девушку, но её не было.
– Ушла попудрить носик. Ух, ну и бодрят эти танцы, – Флав откинулся на спинку стула, раскинул руки в стороны и потянулся, – что-то ты, старина, выглядишь усталым.
– Семья выматывает почище работы, может, и ты когда-нибудь почувствуешь это на своей шкуре, – сказал я и улыбнулся.
