На прошлой неделе Изабелла позвонила мне, сообщив дату и время отъезда и попросив позвать остальных членов литературного кружка на проводы. Уже месяц, как мы с родителями плакали от радости после моей победы на экзаменах. Мама с папой устроили в мою честь вечеринку для друзей дома (включая Юлю с Ароном) и еще одну для родственников, куда специально приехала поздравить меня семья Мишки из Курска. В обоих случаях родители не преминули похвастаться тем, какими уроками житейской мудрости, залогом нынешнего и будущего счастья, я им обязан.
Я вежливо принимал участие в празднествах. Типичное не то, конечно, но друзья сдавали вступительные экзамены, а искать встречи с Изабеллой я стеснялся.
И тут она объявилась сама.
В предвкушении последней встречи я обзвонил всех приятелей по литературному кружку. Результаты оказались неутешительными. Валерка и Лара все еще сдавали вступительные экзамены, Зоя с Доном были на дачах (я попросил их родителей передать им, чтобы перезвонили), остальные тоже оказались в отъезде или не поднимали трубку. Только Святой Петька обещал, что присоединится ко мне, и сдержал слово.
Кроме нас двоих, никто из литературного кружка так и не явился. Помрачневшая Изабелла Семеновна, напряженный Давид и волнующиеся двойняшки обнаруживаются в самой глубине терминала. Неловко поздоровавшись, мы присоединяемся к провожающим. Это мать Давида, мать Изабеллы и кучка разнообразных друзей и сочувствующих богемного вида: бороды, джинсы, черные платья. Кое-кто из них, должно быть, уже
Заплаканная Изабелла Семеновна одета в черное, как на похоронах, белые полумесяцы ее выступающих глаз скрыты опухшими веками. Давид опять в своем обычном свитере. Он сравнительно оживлен, но все равно бледен и по обыкновению сдержан. Впрочем, на вызов пограничника с другого конца зала он семенит быстрыми шажками, как тот гениальный пианист на сцене. Игорь с жирафьей грацией спешит за ним. Поговорив с пограничником, они возвращаются сквозь редеющую толпу: многие отъезжающие уже прошли на посадку. «Надо было что-то уточнить с билетами», – почему-то радостно сообщает мне Игорь, гладит меня по голове, подмигивает и вздыхает. Вспомнив блондинку в голубом пальто, я понимаю, что он чувствует. «Я тоже мог бы уезжать, но остаюсь, потому что струсил».
Большинство провожающих – лица еврейской национальности, как выражаются наши чиновники. Интересно, сколько из них обдумывают возможность эмиграции, ждут выездных виз либо уже получили отказ? Сколько, подобно мне, даже не задаются этим вопросом? «Все уезжают. Все умные уезжают, – говорила в свое время Изабелла. – Нельзя упускать такой возможности».
Мои расчеты по поводу эмиграционной готовности провожающих прерываются появлением припоздавшей Миры. Она обнимает Изабеллу, целует Давида, роняет холщовую сумку, которую держит в руке, поднимает ее с лицом, мокрым от слез. Заметив меня, неприязненно морщится. Должно быть, считает, что ее лучшая подруга с мужем уезжают в эмиграцию из-за меня.
Неужели она права?
У меня нет времени ответить на этот нелегкий вопрос. Все остальные пассажиры рейса на Вену уже прошли вверх по бетонной лестнице за пограничным контролем. Настала очередь Изабеллы.
Мое зрение обостряется. Я навеки запоминаю усталое лицо Изабеллы и ее утомленные глаза. Самолет ждет. Америка ждет. Изабелла смотрит мне прямо в глаза, как в старые добрые времена. «Как же так вышло? – спрашивает ее взгляд. – Неужели все это из-за того, что я заговорила с любознательным и восторженным учеником, который превратился потом в юное дарование?»
Я стою позади толпы рядом с Петькой и Игорем, ожидая своей очереди прощаться. Изабелла говорит что-то невнятное Петьке, неуклюже обнимает его и целует в щеку. Тот краснеет. Затем она целует Игоря, который наклоняется, как складной нож, а потом отворачивается, чтобы скрыть горестную гримасу.
А я никак не готов к этому обряду. Скорбь редко приходит по расписанию. Не ждите ее невыносимых набегов на похоронах и на кладбищах или во время расставаний навсегда с любимыми. Скорбь будет пытать вас, когда ей заблагорассудится, следуя своим непостижимым законам.
Передо мной опухшее от слез лицо задушевного друга, которого я теряю навсегда. А в голове у меня вертятся всякие глупости. Что она сказала Петьке? Почему Игорь упустил свой шанс уехать? Почему Давид так спокоен? А главное, отчего Мира так враждебно на меня посмотрела? Когда Изабелла встает на цыпочки и на три секунды обнимает меня, я замираю, не чувствуя решительно ничего.
– До свидания, юное дарование, пиши мне, – говорит она и знакомым жестом гладит меня по щеке. – Завещаю тебя Игорю, пусть он о тебе позаботится. Пиши, – хрипло повторяет она, всхлипывает и отворачивается. Вот и все.
