– Однажды я уже вышла замуж за человека, от которого залетела и который не любил меня… Я не собираюсь повторять ту же ошибку с юношей вдвое моложе меня, – решительно заявляет она, бросая на меня испытующий взгляд. – Впрочем, одна из Мириных подруг вдвое старше своего мужа, и у них ребенок… – говорит она задумчиво. – Скажи, – добавляет она, помедлив, – ты меня любишь, юное дарование?
Как же трудно сказать «я тебя не люблю» тому, кто дорог твоему сердцу, кому ты обязан больше всех остальных, кроме разве что своей далекой от совершенства матери? Как трудно произнести четыре слова, которые заведомо оскорбят женщину, только что признавшуюся, что ты для нее – единственный и последний? Женщину, которая могла бы заменить покойную мать твоему лучшему другу? Солгать – слишком опасно, сказать правду – страшно. И я просто молчу, избегая взгляда Изабеллы.
А ей этот невозможный ответ уже был известен с самого начала.
– Все понятно, – не без горечи говорит Изабелла. – Можешь не отвечать.
Она встает, надевает халат и бесцельно бредет на кухню, возвращается без обычного кофе, садится, передергивает плечами и бросает на меня отчужденный оценивающий взгляд.
– Помолчи, просто послушай меня. Мне есть что сказать, тем более что другой возможности не будет.
Может быть, стоит попросить прощения? Но Изабелла закрывает мне рот своей маленькой ладошкой.
– Подвинься немножко, Саша, – голос у нее снова стал низким и хриплым. – Я сама во всем виновата. Напрасно я так увлеклась во время той поездки. Напрасно решила тебе помочь после расставания с Ларой. Ты так страдал, так хотел поговорить о своей беде! А я, как дура, надеялась тебя утешить.
Она вытирает глаза и гладит меня по щеке. Рука у нее мокрая от слез.
– Ты говорил, что тебе нравится мой мир. Говорил, что я инопланетянка. Забыл? Тебе так хотелось стать частью этого мира. Страна чудес, помнишь? Никто из моих, никто на свете не ценил ее так, как ты. И об этом ты забыл, наверное. Ну что ж, мне пора расплачиваться. Цена понятная: в отцы ты не годишься, сам еще ребенок, с Давидом у нас уже много лет ничего не было, да я и не пошла бы на такой жуткий обман. – Изабелла прикусывает губу и замолкает, потом, собравшись с силами, продолжает: – Давид рвется уехать еще и потому, что наша с ним жизнь совсем разладилась. Он жаловался Игорю, что я сбилась с пути, говорил, что хочет мне помочь. Думаю, о тебе он не знает – и никогда не должен узнать, ни в коем случае. Наверное, зря я тебе об этом рассказываю, но вы с Игорем теперь друзья, так что почему бы и нет? Ты спросил, хочу ли я уезжать, я ответила, что это зависит от обстоятельств. Может быть, я надеялась получить от тебя признание в любви. – Увидав, что я собираюсь что-то сказать, Изабелла снова закрывает мне рот ладошкой и продолжает: – И что бы это изменило? Ты еще не готов стать отцом… Тебе самому нужен отец и мать, или даже две матери.
Она улыбается собственной жалкой потуге на сарказм и смотрит на свечу. Отражение пламени колеблется в ее черных зрачках.
– Мне снилось, как я впервые веду маленького мальчика в школу. – Она одаривает меня горестной улыбкой, и сердце мое холодеет. – Он был вылитый ты. А может, это ты сам и был. – Эгоист ты, Сашка. Наверное, все талантливые люди эгоисты, кроме твоего Пети. – Ее отстраненное лицо на мгновение теплеет. – Но он единственный в своем роде. А ты – мое создание. Это я сделала из тебя человека. Между прочим, стоило бы мне захотеть, и все бы получилось. Младенец, школьник и все остальное, как у Мириной подруги. – Прочитав что-то на моем лице, она на мгновение останавливается. – Да, все бы получилось. Но я же не могу на тебя рассчитывать. А Давид в одиночку не справится с эмиграцией. Без меня он там сгинет.
Она медленно оглядывает комнату: голубые стены, которые при свече кажутся серыми, книжный шкаф, темные силуэты керамических фигурок, которые муж привозил из своих поездок.
– Сил моих больше нет, юное дарование. Проехали. Пора, как говорится, завязывать. Мужу нужна моя помощь, а если мы будем продолжать этим заниматься… – Она бросает взгляд на разложенный диван и простыни. – Он может все узнать, и одному богу известно, что с ним случится. А я в таком случае просто сойду с ума. Я уже записалась на прием в женскую консультацию. Никакого маленького первоклассника не будет. Я сама не своя. Надо уезжать.
Выпускной экзамен по русской литературе назначен через четыре недели, в середине июня, в нашем обычном классе под коллективным бдительным оком двух преподавателей и восьми выдающихся писателей на стене. В этом классе два года тому назад предстала перед нами внеземная Изабелла Семеновна в своем миниатюрном фиолетовом великолепии. Т. С. Элиот называл апрель самым жестоким из месяцев; так оно и есть, даже в нашей незыблемой империи, которую Изабелла собирается навсегда покинуть. Именно в этом месяце Изабелла внезапно объявляет мне о своей беременности, выносит односторонний смертный приговор нашему роману, подает на эмиграцию и решает избавиться от ребенка.
