Ее голос выводит меня из транса, в который я впал, обдумывая различные способы самоубийства в наказание за неудачное сочинение и необъяснимый провал с Изабеллой Семеновной, а также в качестве способа избежать предстоящей мучительной смерти от армейских «дедов».
– Я прочитала твое выпускное сочинение, – говорит голос Изабеллы в трубке, – и нам надо повидаться. Приезжай прямо сейчас.
– Пойду погулять! – кричу я родителям из коридора, перекрывая звуки телевизионной стрельбы, тут же захлопываю дверь, чтобы избежать лишних вопросов, и бегу вниз по лестнице.
Двадцать восьмой троллейбус, может быть, тот же самый, на котором я когда-то отправился в свое первое путешествие в страну чудес. Как и тогда, понятия не имею, чего ожидать. Закрыв глаза, я пытаюсь вычислить цель этого звонка. И зачем только меня зовут на место преступления, которое вскоре будет покинуто навеки? Тем более там сейчас ее муж и дети, так что причина должна быть по-настоящему веской.
Эта причина написана на мрачном лице хозяйки дома.
– Проходи, – говорит она, впервые за много месяцев не называя меня юным дарованием.
За дверью в детскую раздается хихиканье. Гостей нет. На Изабелле полосатый желтый наряд медоносной пчелы.
Знакомый диван, знакомые голубые стены, знакомая лампа, низко свисающая с потолка. Свеча вернулась на полупустую полку книжного шкафа: Изабелла с мужем начали распродавать свои книги. На журнальном столике – синяя тетрадка с моим сочинением и еще одна, пустая.
– Тебе нужно переписать свое сочинение, – говорит Изабелла. – Оно должно быть идеальным, иначе дела твои плохи.
Объяснять не нужно, мы оба понимаем, что это значит.
– У нас есть время до утра. Я должна принести новую работу пораньше, пока не придут остальные.
Я открываю тетрадку и читаю первый абзац, исполненный натужным воодушевлением и не менее лживыми восторгами. Меня передергивает; сочинение мое еще хуже, чем я думал. Тупо смотрю на пустые страницы другой тетрадки, проштампованные надписью «Выпускной экзамен». Но как же я смогу написать более приличное сочинение, сидя на этом диване, средоточии всех событий, которые привели меня к провалу? В квартире, где мне так стыдно, которая, в сущности, есть место преступления? Даже и пытаться не стоит.
Сквозь оцепенение я чувствую, как Изабелла касается моей руки, и слышу ее голос.
– Прости меня, юное дарование, – говорит она без всякого гнева. – Я сама во всем виновата.
Она садится на диван рядом со мной.
– Зря я тебе рассказала о ребенке. Сама бы прекрасно справилась. И наша, – она ищет нужное слово, – да, наша близость, тоже была зря, наверное. Мне самой этого хотелось, вот я и решила, что тебе тоже будет хорошо. И за этот грех, и за другие мне еще предстоит отвечать в другом месте. Я распустилась, я слишком сблизилась с тобой – и с вами всеми. – Изабелла говорит вдумчиво и размеренно, не давая мне вставить ни слова. – Ты, должно быть, сильно переживал и много чего передумал. Не мучайся совестью, ты ни в чем не виноват.
Я перевожу дыхание – и угрызения совести слабеют, а вскоре и совсем исчезают. Меня простили.
– Ну вот, – говорит Изабелла с облегчением. – Так-то лучше. – Она по-матерински обнимает меня, потом целует в лоб. – Так гораздо, гораздо лучше. – Она улыбается собственному великодушию. – Знаешь, наш роман, конечно, был ошибкой. Но снявши голову, по волосам не плачут. Придется теперь ликвидировать его последствия.
Изабелла снова улыбается. Я улыбаюсь в ответ, внезапно ощущая позабытое чувство легкости.
«Лучший ответ на эту идиотскую систему – водить ее во всем за нос». Эти слова вполне могли бы принадлежать Давиду.
– Ты готов начинать?
Я киваю.
– Ты готов вызвать в себе необходимую степень искренности и энтузиазма?
Я снова киваю и улыбаюсь.
– Изабелла Семеновна, мне ничего не нужно в себе вызывать. У меня этой самой искренности и энтузиазма хоть зашибись.
Самое родное для Изабеллы любовное стихотворение крутится у меня в голове, не встречая сопротивления, поскольку у меня есть заботы поважнее. Новая тетрадка лежит передо мной на журнальном столике, в правой руке я держу свою фиолетовую авторучку. Время приступать к созданию шедевра лизоблюдства. Прежде, чем начать, я повторяю про себя эти строчки, с большим чувством, почти напевая:
Эта беззвучная декламация – дань уважения Изабелле, музе моего сочинения. По ее словам, это самое нежное стихотворение в мире. Я продолжаю повторять строчки словно заклинание. Хозяйка дома не услышит, даже если я буду говорить в полный голос: под предлогом варки кофе она ушла на кухню, чтобы не встревать в мой творческий процесс.
