Между тем в присутствии моей музы мне легче легкого сочинять вдохновенный анализ романа «Как закалялась сталь», одного из высших достижений социалистического реализма! Когда я записываю слова своего шедевра на линованные страницы, голова моя работает, как часы, как печатный станок.
Стихи про горящую свечу разжигают мое вдохновение. Я повторяю блестящую первую строфу десятки, сотни раз без перерыва, превращая ее в круговую мантру нежности, в чем-то похожую на ту как бы единственную балладу легендарного барда, о которой я писал почти два года назад. То время, когда я был еще подростком, а не юношей, кажется бесконечно далеким.
Плод моего вдохновения, утонченный и возвышенный, куда совершеннее, чем грамматически правильный, но безжизненный опус, написанный на экзамене. Когда моя творческая энергия начинает ослабевать, я вновь начинаю бормотать «Зимнюю ночь»: в этих стихах достаточно божественной красоты для несметного количества возвышенных сочинений о любом виде реализма.
Тем временем моя идеологически ущербная учительница, без пяти минут эмигрантка, ставит рядом с моей тетрадкой чашку вкусно пахнущего кофе. Бог знает, сколько инструкций и правил нарушает она, давая мне возможность переписать неудачное сочинение у нее дома, в ворованной тетрадке со штампами «Выпускной экзамен». Сколько еще раз придется вилять и хитрить, чтобы исправить старую ошибку?
Оказывается, еще не раз и не два, причем не только в отношении школы: эти хитрости, по собственному признанию Изабеллы, касаются и меня самого, и ее супруга.
Давид возвращается в полночь. Девочки давно спят. За исключением скрипа моей авторучки, в квартире тихо. Изабелла сидит рядом со мной за книгой. Услыхав звук открывающейся двери, она вскакивает и выходит в коридор встретить мужа. Они разговаривают тихо, почти шепотом. Слов не разобрать, тем более что я снова пытаюсь вернуть вдохновение с помощью стихотворных заклинаний.
Давид входит в комнату со своим обычным неприветливым видом. На нем тот же толстый свитер, что в день нашего знакомства на концерте барда. Он останавливается у журнального столика и нехотя здоровается со мной. Как странно! Всегда здоровался только я, а он ограничивался ответным кивком.
– Врежь им, гадам, – говорит он, и его лицо теплеет и твердеет одновременно.
Понятно, о ком он: о многочисленных и безымянных государственных и партийных органах, о тех, кто выталкивает его в эмиграцию, о тех, кто закрывает нам дорогу красным светом, о тех, кто придумал этот экзамен.
– Врежь им, – повторяет он. – В армии тебе не место.
На его тонких губах появляется улыбка, но в глазах светятся боль и гнев. По адресу империи? Не знаю. Смотрит-то он на меня.
– Желаю удачи, – говорит Давид, исчезая за книжным шкафом.
И я понимаю, что он все знает. Возможно, раньше он только о чем-то догадывался, но теперь все по-другому. Недостойные вещи, которые творятся сегодня вечером, касаются и Давида. Независимо от своих любовных предпочтений, он страдает, отчасти по моей вине. То есть, если верить моему отцу, великому моралисту, все отнюдь не в порядке.
Муки совести отвлекают меня от работы. Я слышу, как Давид устраивается за книжным шкафом, включает свет и шелестит страницами книги. Изабелла со спокойным видом возвращается и гладит меня по голове. Она счастливо улыбается, словно мы здесь наедине, как в старые времена.
– Надеюсь, ты все понял, юное дарование, – говорит она. – Давид грозится со мной развестись, если ты провалишься. – Она постукивает пальцем по моей тетрадке. – Пиши, юное дарование, пиши! Давид за тебя болеет.
К трем часам ночи двухкопеечная тетрадка почти заполнена безупречными восторгами. Мое сочинение блистательно и оригинально доказывает, что «Как закалялась сталь» – достижение, не уступающее «Войне и миру».
Советские выпускные приходятся на конец июня. Весна в наших северных краях наступает поздно: пропускает март, просыпается в середине апреля, кое-как добредает до мая (бывает, что на первомайские праздники случается снегопад), набирает силу к Дню Победы и затягивается до середины июня. Где-то в конце мая успевают зацвести яблони на бульварах Университетских холмов, где мы с Ларой целовались в прошлом году во время нашего краткого романа. Их аромат смешивается с запахом выхлопных газов, молодые листочки скрыты бело-розовыми гроздьями цветов, которые опадают как раз к выпускным балам и к летнему солнцестоянию, когда светло с полчетвертого утра до десяти вечера.
Для меня выпускной бал, окончание школы и церемония вручения золотой медали должны быть лишь примечаниями к саге о моем идеологически безупречном выпускном сочинении. Мой опус сразу отправляется в городской отдел народного образования, где побеждает на конкурсе лучших выпускных работ и повышает мои шансы проезда на красный свет, благо все остальные экзамены я тоже сдал на отлично.
