Я возвращаюсь от нее поздним вечером, нашим последним. Несколько раз меня обгоняет троллейбус № 28, но садиться я отказываюсь, даже когда водитель притормаживает специально для меня. Я бреду, как во сне, вспоминая монолог Изабеллы и наше молчание при свечах и, незадолго до ее речи, монотонное «Болеро». Этот бесконечный цикл продолжается, пока я не прихожу домой и ложусь спать.
На следующий день я кое-как заставляю себя отправиться в школу. Сегодня урок литературы. Фиолетовый наряд Изабеллы Семеновны кажется уже не экстравагантным, а уютным и знакомым, как старый цветастый халат. Я представляю, как он висит на спинке стула в скрипучей комнате, спрятанной на третьем этаже большого старого дома в поселке моего дедушки, и никак не могу сосредоточиться на теме урока (различиях между реализмом критическим и социалистическим). На меня учительница намеренно не смотрит. Я же себя чувствую преотвратно.
Интересно, замечают ли одноклассники мое растрепанное состояние. Бог его знает! Чтобы прийти в себя, я начинаю незаметно разглядывать лица своих приятелей. Давненько мне не приходилось этого делать, слишком надолго я застрял в стране чудес. Вот и смотрю на них как баран на новые ворота.
Неужто Валерка выглядит не только унылым, но и отчаявшимся? Неужели Дон стал похож на хищную птицу, как покойный Вовка? Действительно ли к обычной Лариной холодности прибавились напряженность и замкнутость? И что происходит с моим соседом по парте, который задумался как-то иначе, чем полагается святому?
В последний вторник перед выпускным сочинением мы все-таки встречаемся с Изабеллой после вечерней школы. До этого она меня избегала, но после предэкзаменационной консультации вдруг не только одарила меня взглядом, но и попросила подождать ее, как раньше. Мы молча идем вместе, а затем занимаем наши обычные места в кафе «Кино». Расстроенная Изабелла, закуривая одну сигарету за другой, сообщает мне, что они с Давидом в рекордные сроки оформляют документы и, похоже, в июле смогут уехать. И кстати, тот ребенок, которого никогда не будет, который никогда не пойдет в школу, как я, с букетом цветов, в серой форме – так вот, он был бы мальчиком.
Мы совершаем нашу обычную прогулку вдоль свежевыкрашенной черно-золотой чугунной ограды «Мосфильма». Как и много раз до этого, садимся в троллейбус, который развозит нас по домам. Я выхожу первым и с тоской наблюдаю, как троллейбус отъезжает от остановки, катится по безупречно прямой улице, превращается в желтую точку и исчезает. Исчезаю в подъезде своего дома и я, но никто при этом за мной не наблюдает.
В понедельник, в день первого из трех экзаменов, которые я должен сдать на отлично, чтобы сбылась мечта жизни моих родителей, то есть получение золотой медали, мои мысли блуждают весьма далеко и от критического реализма, и от социалистического. Однако же я обязан за три часа написать об одном из них с непревзойденным блеском.
Еще до того, как вытянуть билет с темой сочинения, я понимаю, что дело плохо, поскольку не чувствую ни малейшего воодушевления по поводу любого реализма, да и вообще чего угодно. A тут и смертельный удар: мне достается «Как закалялась сталь», шедевр соцреализма, который я глубоко презираю.
Двадцать четыре чистые линованные страницы двухкопеечной синей тетрадки со штампом «Выпускной экзамен» пугающе бесстрастны. Даже странно, что в такой же тетрадке я писал свой вдохновенный разбор песен легендарного барда. Чтобы сочинение не выкинули в помойку, нужно нацарапать не меньше восьми страниц. Чтобы получить пятерку, требуется минимум двенадцать страниц гладкого текста без единой стилевой, грамматической или синтаксической ошибки.
Что делать? На помощь мне приходит внутренний голос. Ты же мог писать эту чушь даже во сне, помнишь? Наяву будет еще легче! У тебя все получится! Это пустое подбадривание все-таки приводит меня в себя.
«Пиши! – думаю я. – Пиши!» Вздохнув, я принимаюсь за дело и вывожу на бумаге первые слова: «Великое произведение социалистического реализма…» Медленно и мучительно рождается первая страница, потом вторая, а там и другие постепенно заполняются дежурными восхвалениями.
На меня накатывают волны жуткой тошноты. Хочется бежать из класса к чертовой матери. Но я, задыхаясь, плыву сквозь эту блевотину обратно – и продолжаю писать, механически нанизывая неживые слова друг на друга. Несмотря на все мои попытки, восхищение получается вымученным и фальшивым.
Я сдаю сочинение вовремя. Ошибок в нем нет. Но главное требование осталось невыполненным. Государство ждало от меня искреннего вдохновения. А искреннего вдохновения мне изобразить не удалось.
Вечером после экзамена я еще не до конца осознаю масштабов катастрофы. Сообщить о ней родителям немыслимо; услыхав, что все нормально и можно не волноваться, они простодушно возвращаются к телевизору досматривать шпионский сериал. Часов в восемь раздается телефонный звонок.
– Тебя просит какая-то женщина! – объявляет мама из прихожей.
