Этот жестокий король не остановится, пока не женится на мне.Зейн Кросс — нарушитель правил.Монстр с красивыми голубыми глазами.Чудовище, питающееся запретным.И мы точно не можем быть вместе.Даже если бы его отец и моя мама не были женаты…Даже если бы он не был моим студентом…Даже если бы кто-то не хотел моей смерти…Но чем больше я пытаюсь оттолкнуть его, тем сильнее он связывает нас вместе.Кольцом.Обещанием.Поцелуем.Теперь я привязана к нему так, что никогда не смогу распутаться.Но когда на карту поставлена моя карьера, а секреты трещат по швам, удовольствие и похоть станут для меня ядом.И когда в полых залах «Redwood Prep» будут находить всё новые и новые тела, мир, узнав, что я вышла замуж за Зейна Кросса, станет лишь началом хаоса.
Зейн
Все двери в тюрьме скрипят.
Громко.
Не уверен, является ли это дополнительной тревогой или просто признаком пренебрежения. Мои ботинки стучат по грязному полу, наполовину бетонному, наполовину с пятнами рвоты. Свет мигает и гаснет.
Это не тот коридор, который показывают человеку правозащитники.
Я следую за начальником тюрьмы, пока он резко не останавливается.
Там еще одна дверь.
Еще один скрип.
Меня раздражает этот крик, звук грани смерти. Металлические петли кричат от боли. Звучит так, словно чье-то сердце вырывают из груди.
На этот раз, когда дверь за мной захлопнулась, раздался звон ключей и лязг металла о металл.
Я заперт.
В комнате светлее, чем я ожидал, благодаря резкому флуоресцентному свету. Стол стоит посередине. Два стула по обе стороны.
Один из этих стульев занят.
— Ты сын Кросса, — говорит лысый мужчина в оранжевом комбинезоне, глядя мне в глаза.
Я хватаюсь за спинку пустого стула и падаю на него.
— А ты Бартист Славно, армейский ветеран, ставший убийцей.
Кажется, он удивлен.
— Убийство — это часть войны. Ты бы назвал меня убийцей за то, что я убивал наших врагов?
— Последний раз, когда я проверял, мы не воюем с шестнадцатилетними школьниками. Напомнишь мне еще раз? Какая часть армейской подготовки учит резать подростков на куски?
Его лицо меняется. Просто небольшое напряжение мышц в челюсти.
Я чувствую себя странно спокойным, несмотря на то, что мы одни, а Славно больше меня минимум на 5 сантиметров, сорок лет и пятьдесят кило.
— Я вижу, что в представлении нет необходимости.
— Я вижу, ты пришел не по своей воле. — Я смотрю на свежие синяки на его лице и вокруг татуированной шеи.
На одной из линий, идущих прямо к горлу, имеются следы коросты. Легко сказать, где армейские татуировки закончились и начали появляться тюремные.
— У меня есть несколько вопросов по поводу «Благодарного проекта»
— Сколько тебе? Восемнадцать? Девятнадцать? — Он наклоняется вперед, наручники звенят по гладкой поверхности стола. — Тебе следует бежать обратно к своему папе, в свое безопасное маленькое королевство на холме. Это не место для такого принца, как ты.
Я продолжаю улыбаться.
Он хмурится.
Качаю головой, сдаваясь.
— Хорошо.
Бровь поднимается высоко. Он наблюдает за мной, тщательно.
— Мне плевать, ответишь ли ты мне. Мой вопрос может подождать. — Пальцы моей целой руки сжимаются в кулак. — Но я скоро приведу сюда кое-кого. Ты им ответишь.
— Кто сказал?
Мое сердце колотится от адреналина, но я скрываю его от лица. Моя маска — моя улыбка.
Наклоняю голову набок и говорю ему.
— Я сказал.
Уродливая ухмылка кривит его губы. Плечи трясутся, когда он смеется.
Я ухмыляюсь вместе с ним, делая вид, что это шутка.
Проходит секунда.
Две.
Наконец его смех переходит в тихое хихиканье.
— Ты сын Кросса, но ты совсем не похож на своего отца. — Эти туманные глаза бегают вверх и вниз, останавливаясь на перевязи, сжимающей мое запястье. — Тебе не хватает утонченности.
Сомневаюсь, что Славно знает, что он только что сделал мне комплимент. То, что я разделяю гены Джарода Кросса, не означает, что я хочу быть похожим на него.
— Ты хочешь сказать, что не будешь говорить, когда придет время? — уточняю.
— Твой папа знает, что ты здесь?
Этот вопрос заставляет меня ухмыльнуться, глядя на стол.
Последний раз, когда я проверял, папа был в другом «туре», вдали от той дерьмовой бури, которую он спровоцировал. Я не удивлен, что он сбежал. Папа имеет тенденцию уезжать из города, когда кто-то вокруг нас вот-вот умрет.
Вот почему мне нужно работать быстро, прежде чем он найдет шанс закрыть всем рты.
— Нет. — Славно вытирает глаза огромным большим пальцем, и наручники, связывающие его, ловят свет, отбрасывая его обратно на толстые, укрепленные стены. — Нет, у тебя не было папиного разрешения… Не так ли? А это значит, что я не скажу тебе ни слова.
Я пожимаю плечами, все еще улыбаясь ему.
— Я дам тебе две минуты, чтобы передумать.
Его глаза сужаются, оценивая меня, задерживаясь на моем сломанном запястье, на белой повязке, которая чертовски раздражает, на слинге, который мои братья настаивали, чтобы я носил, даже если из-за него я выгляжу как "Анютины глазки".
Я вижу, как он мысленно прикидывает, как легко было бы броситься на стол и задушить меня теми самыми наручниками, которые удерживают его в тюрьме.
И все же он колеблется.
Наверное, потому что я все еще улыбаюсь, все еще бездельничаю, все еще совершенно беззаботный.
Нет ничего более психотического, чем смотреть смерти в лицо и пошутить над этим.
Прежде чем тишина затянется, я киваю ему.
— Послушай, ты меня не знаешь. Это понятно. Так что я дам тебе еще одну возможность договориться самостоятельно. Увидимся.
— Я могу снести тебе голову прямо с шеи, — угрожает он, но его голос дрожит. Он проводит неровными ногтями по следам от игл на руке.
— Не раньше, чем я проткну тебе горло. — Я ласкаю булавку в гипсе, единственный металл, который можно было пронести через вход.
Он останавливается, глядя на меня.
Я покровительственно улыбаюсь, ожидая, пока он сделает ход.
Но он этого не делает.