Она велела мне дважды повторить свою просьбу и только потом расплылась в широкой улыбке. Сначала Марисоль объяснила мне основы: я потратила часы на изучение швейной машинки, соединение лоскутков и пришивание пуговиц вручную. Мы от всех изолировались. И пока я постигала основы основ того, что составляло страстное увлечение лучшей подруги, ее мама подпитывала меня энергией из своей кухни.
Я буквально тонула в тарелках кубинских черных бобов в чесночном соусе с рисом. Накануне к нам вбежали Карлос и Камилла, чьи пальчики были липкими от свежеиспеченных
Прекратив шить, мы прямо сидя на полу принялись за еду, но Марисоль вдруг перестала жевать:
– Я маме ничего не говорила. Но теперь не сомневаюсь в том, что она уже поняла, почему ты впала в такое состояние.
– Что? – Я отодвинула тарелку.
– Чоризо с картошкой – это в нашей семье еда исключительно для поднятия настроения. Это мамино фирменное лекарство от разбитого сердца. Таков семейный неписаный закон. Не понимаю, почему я тебе этого никогда не рассказывала.
Я сидела, уставившись на волокна бежевого коврового покрытия.
– Дарси.
– Ты и Джейс, – сказала я.
– И что?
– Даже Эшер знал, а я вообще понятия не имела. – Я подняла на нее глаза. – Как я могла не знать? – Конечно, сейчас я уже смогла сопоставить факты. Марисоль всегда замечала его первой, отпускала мелкие колкости и бросала косые взгляды. – Я так погрязла в своих проблемах, что не заметила твоего счастья. Ты ведь счастлива?
– Счастливей не бывает. Как я уже говорила, все получилось случайно, теперь посмотрим, к чему это приведет. Но мы-то с тобой, – наклонив голову, добавила она, – нашей дружбе повезло до чертиков, что во время того поцелуя на сцене под тобой не разверзлась земля.
Мы немного посмеялись, но потом Марисоль снова стала серьезной:
– Кстати, о счастье или о местах, где мы счастливы: за последние дни ты не открыла ни одной книги. Даже «Питера Пэна». Не стоит бросать книги из-за какого-то парня, как это сделала твоя мама. Ты ведь их обожаешь.
– Я… моя… – Да. Ладно. Простые слова работали. Пора было наконец попробовать и другие – намного более сложные. – Я бросаю книги не насовсем и не из-за какого-то парня. Не из-за Эшера и не из-за того, что я сказала маме.
– Из-за чего тогда?
– Я больше не могу поступать так же, как поступали герои в книгах. Не могу идти чужим путем, не могу делать то, что помогло этим героям выжить. Я не могу вести себя как Элизабет Беннет или Джейн Эйр. Я должна быть собой.
Подруга кивнула:
– Почему именно сейчас?
– Потому что я увидела, к чему привели годы вранья и пряток. И я
Подруга смотрела на меня большими круглыми глазами.
– Я устала притворяться. – У меня задрожал подбородок. – Устала прятаться и секретничать. Устала гоняться за идеальными историями и использовать их.
Она бросилась ко мне, положила ладонь мне на колено. Я впилась ногтями в ковер. Дрожь вылилась в рыдания. Я и раньше плакала и шмыгала носом. Но сейчас бумажный лес у меня внутри обмяк от внезапного ливня, от обрушившихся на листы потоков.
– Мне противно ходить на задних лапках вокруг мамы. Да мы обе в своем собственном доме ходим на цыпочках.
Идеально наложенный макияж растекся черными разводами по лицу Марисоль. Вся дрожа, она схватила меня за руку:
– Знаю.
– Накопительство и наши с ней отношения – это вообще отдельная сказка. Довольно мрачная. С меня хватит. Одно-то я могу сделать. Я могу сказать: с меня хватит.
Я как бы сбросила оковы с тела, кости вспыхивали, будто спички. Стремительные потоки крови бились в жилах и дико ревели. От ощущения свободы я вся трепетала, почти воспарив в воздухе.
– Я думала, что мой единственный вариант – сдаться, но это не выход. Выход – честно сказать, кто мы и что мы. Даже если это спровоцирует маму, мы вернемся назад и найдем другую дорогу. Но начнем мы с правды. Я не боюсь, потому что это, по крайней мере, будет…
Марисоль закрыла лицо руками, у нее из глаз текли слезы. Я затихла, успокаиваясь. И в этот момент встала лицом к лицу с последним оплотом своей невидимости. Тем, что прятал мое сердце от меня и всех остальных. Тем, что держал Эшера на периферии и заставлял меня говорить полуправду.
– Марисоль, я накопительница. Как и она.
– Дарси. Ах, Дарси.
Я стерла с лица жар и опять повторила свою правду:
