Я молчу. Голова по-прежнему гудит. Чувство, будто на тебя смотрят через лупу, в которой видны не только поры на лице, но и все ошибки за последние пару лет. Хотя их и не было особо. Лишь та ночь в купе, которую я ошибкой не считаю. Скорее наоборот.
– Тебе чай налить? – предлагает она.
– Нет, – снова качаю головой. – Я… Ничего не хочу.
В дверь звонят спустя десять минут. Один раз. Второй. И внутри всё подскакивает от страха.
– Сиди. Я открою, – говорит Лена.
Последующие минуты, растянувшиеся в полчаса, хочется стереть из памяти. Участковый предлагает ознакомиться с заявлением, но я отказываюсь – не могу поверить, что Толя всё это написал. Там такой бред! Вместо этого внутри распускается новое и совершенно незнакомое чувство: не безразличие, нет, скорее ощущение, будто в этот самый момент у меня умер близкий и родной человек. Умер по-настоящему, потому что такое я точно не смогу ни простить, ни забыть.
– У нас тяжелый развод… Я дома была… Уложила дочь спать. Муж приходил, но мы его не пустили. Пьяный, стучал в дверь, говорил гадкие вещи, – произношу заикаясь и смотрю, как сержант записывает мои слова.
Если бы не Таранов, я бы на стрессе и не додумалась всё подобным образом вывернуть и представить в глазах полицейского Толю неадекватным алкашом.
– Могу я сфотографировать всё, что он написал?
– Не положено, – отвечает полицейский.
Я провожаю его в детскую, прошу не шуметь – Алиса пугается чужих. Особенно в форме. Но он будто не слышит. Щёлкает выключателем, медленно оглядывается. Я молюсь, чтобы дочь не проснулась.
И, конечно, именно это и происходит.
Она резко садится в кровати, видит мужчину и сразу начинает плакать.
А у меня внутри всё сжимается от злости.
Он ведь знает, как Алиса боится полицейских. Знает – и всё равно…
Боже… Когда, наконец, это все закончится?
– Все-все, ухожу. Извините.
– Убедились? – бросаю ему, не сдержавшись, успокаивая плачущую дочь.
– Завтра из органов опеки позвонят. Им нужно будет прийти с инспекцией. К тому же у вас развод – такие случаи всегда проверяются.
Да, ещё бы понять, как вообще пережить этот период. Кто бы подсказал.
Лена провожает полицейского. Я остаюсь с Алисой. Успокаиваю, глажу по голове.
Дочь шмыгает носом и спрашивает, зачем он приходил.
– Убедиться, что мы дома. Что с тобой всё хорошо.
– А что с нами не так? – всхлипывает она.
Что говорить ребенку? Правду? Но какая же она мерзкая, гадкая, и я бы не хотела, чтобы Алиса страдала. Как найти эту золотую середину? И обелять Толю не хочу с его низкими поступками. Потому что ненавижу его в это мгновение. Презираю всем сердцем.
Сдержав всплеск напряжения и злости на бывшего мужа, каким-то чудом беру себя в руки и спокойно всё объясняю Алисе, а потом долго с ней лежу, глажу по спине, пока ее дыхание не выравнивается.
Утро начинается вполне обычно. Дочь не сразу вспоминает о ночном происшествии, а я решаю не нарушать наш режим и собираю её в сад. Но по дороге Алиса замечает полицейского, и сразу обрушивается с вопросами. А моя тяжесть на душе возвращается во сто крат.
Сдав дочь воспитателям, домой не тороплюсь – сегодня выходной. Иду в парк, чтобы выпить кофе и просто побыть наедине с собой и своими мыслями. Внутри всё так же гадко, отчего-то хочется плакать. А ещё – позвонить Толе и наговорить ему всякого в ответ. Как он мог написать в этом заявлении, что я шалава, алкоголичка, сплю с другими мужчинами без разбора, что я аморальная женщина и дочь у меня не на первом, не на втором и даже не на третьем месте?
Вот бы стереть себе память…
Таранов присылает сообщение, спрашивает, как всё прошло и удалось ли сфотографировать заявление. Отвечаю ему, что нет.
Он скидывает время, когда может подъехать. Что интересно, не предлагает к нему домой, и я догадываюсь почему: чтобы действительно поговорить. И я это одобряю. Мне и так секса хватает. Головного мозга.
Из органов опеки звонят ближе к полудню. Я обещаю забрать дочь из сада пораньше, чтобы инспекция убедилась, что у нас всё хорошо, что моя дочь опрятна, накормлена и условия у нас замечательные, пусть и живём мы временно у подруги.
Не знаю, как переживаю этот ад по второму кругу. Но оказывается, он не последний. И будет третий, четвертый. Потому что к нам приедут потом на новую квартиру, которую я сниму, и по каждому вызову отца вплоть до решения суда, с кем остаётся наша малолетняя дочь.
Замечательно.
Ну спасибо, что не на учёте. И на том, как говорится.
Уложив поздно вечером Алису спать, натягиваю кожанку и выхожу из дома. Таранов уже ждет внизу.
Я как-то забываю про его приступы, и что это не очень безопасно – садиться к нему в машину, куда-то ехать. Приезжать ему к дому Лене тоже не следовало, но по уверенному спокойному выражению его лица и мои собственные эмоции потише становятся. Правда до смирения ещё далеко.
– Ну как, борец? День пережила? – интересуется он, внимательно меня оглядывая.
– Правда, что пережила, – хмыкаю я. – А ты как?
