Прижимаюсь щекой к его ладони, и во мне расцветает нежность. И в то же время – облегчение. Потому что пока я испытываю к нему весь этот спектр чувств, с ним ничего плохого не случится. Я не позволю. И больше не уйду.
Крепче сжимаю его руку, отстраняясь и заглядывая ему в лицо.
Наконец он слегка улыбается.
– Демьян сдал? – еле шевелит губами. Голос тихий, слабый.
– Подсказал номер твоей медсестры, а я пошла на небольшой шантаж. Сказала ей, что беременна. Она не смогла отказать отчаявшейся бедняжке с тяжелым токсикозом. Хотя… знаешь, пусть бы оно действительно так и было. Те таблетки я не пила и сгоряча тогда всё сказала… – признаюсь.
Таранов прикрывает глаза, тяжело вздыхает, будто разочарован услышанным.
– Ты бы этого не хотел?
– Это был порыв, Тань. Неосознанный и глупый. Я ведь тоже живой человек. Которому, как и всем, бывает страшно. И этот страх перед смертью – он больше не физический, а моральный. Ты ведь к чему-то стремишься, что-то делаешь, а по итогу выходит как в пустоту.
– А я не против беременности. Если тебе нужен мой ответ. Я против того, чтобы ты уходил и не дал нам даже шанса.
– Шанс, – морщится он. – Ты даже не представляешь, о чём просишь.
– А ты расскажи.
– Ты уже и так видишь.
– Что тебе плохо?
– Не просто плохо. Эти приступы будут только набирать частоту и станут полностью непредсказуемыми. Без восстановления сознания. Иногда по нескольку раз в день. Пока лекарства помогают, но эффект слабый. Плюс побочки. Мне постоянно хочется спать, когнитивные функции снижаются: ухудшается память, внимание, логика. На моей адвокатской деятельности можно будет поставить крест. Или нанимать штат из помощников. А ещё эти всплески активности и апатии. Они выматывают. Я уже по дням знаю, когда накроет. После каждого приступа из меня как-будто вытащили кусок души. Это будет происходить все чаще и чаще. И однажды превратят меня в овощ.
– Влад… – шепчу, сжимая его ладонь.
– Я буду испытывать в это время боль, дискомфорт. Пугать твоего ребёнка.
Снова сжимаю его руку изо всех сил. Поток слез, который рвётся наружу, почти невозможно сдержать.
– Ты… если ты и впрямь ко мне что-то чувствуешь и не конченный эгоист, то ты дашь нам шанс. А там время покажет…
Влад опять морщится.
– Ты не понимаешь…
– Это ты не понимаешь!
– Как раз наоборот. Всё можно пережить, да. Сто раз да. Но никогда не остаться при этом прежним. Если бы передо мной стоял выбор, я бы не обрек близкого человека наблюдать, как он разваливается на глазах.
– Но ты не на моём месте. А я при любом раскладе буду страдать. Если тебе от этого станет легче.
– Твои предложения?
– Просто остаться со мной. И больше не исчезать. И не переживать эти трудности одному.
Таранов смотрит с такой болью и одновременно надеждой, что я всё же не выдерживаю. Несколько слезинок скатываются по щекам.
– Знаешь, о чём думаю, – тихо произносит он. – Что в том купе надо было не вином тебя отпаивать и душевные беседы вести… а самому по всему вагону искать тебе свободное место.
– Ну нет, – качаю головой, шмыгая носом. – Ты свой шанс упустил. А я теперь – нет. И если оттолкнешь меня…
– То? – слабо улыбается. – Что?
– Да ничего. Сердце ты мне разобьешь.
Его грудь высоко вздымается. В глазах появляется печаль.
– Я его при любом раскладе разобью. Это будет просто отсрочка.
Может, и так. Мне все равно.
– Вот и решай. Дашь нам ты это время – или нет.
Влад прикрывает глаза. Сначала мне кажется, что дает себе время, чтобы мне ответить, а потом понимаю, что он просто… провалился в сон.
Не знаю, сколько так сижу и смотрю на него, на его татуировки, как дрожат ресницы, как поднимается и опускается его грудь. В голове рой мыслей, и ни одна не нравится, ни одна не успокаивает. Судорожно перебираю варианты, что могу предпринять, и куда бы ни направлялась, натыкаюсь на стену. Я бы даже сказала тупик.
Зато отчётливо понимаю, что мне надо проговорить свою боль и рассказать всё Лене. А ещё напиться. И уволиться. Потому что перед тем, как ему уйти в сонное забытье, в глазах напротив… там был приговор. Нам двоим.
В отличие от меня Влад всё воспринимает хладнокровнее, а я… я бессильно даю себе право на страдание и сосредоточена на том, как его удержать. Хотя, возможно, это не самая здоровая позиция. Обвиняю его в том, что он конченный эгоист, а сама…
А сама понимаю: Владу нужен не просто выбор, а ощущение, что его можно любить не вопреки, а вместе с его болью, с его дефектами. И я уже знаю, почему он не скажет мне «да». Он ведёт себя так, будто всё под контролем – собран, спокоен, даже шутить умудряется. А внутри, скорее всего, отвращение, усталость, и это всё уже давно его сжирает. Он всегда был в движении, сильный, несгибаемый. А теперь здоровье может подвести в любой момент. И где тут, чёрт возьми, место для романтики?
Я выхожу из палаты, потому что пора домой. Да и часы посещений закончились. С врачом Влада поговорю завтра, нет у меня ни на что сил. Звоню Лене, спрашиваю, как они, как Алиса. Она отвечает, что поужинали и играют в лото. У них всё хорошо.
