Ольга подолгу играла, но оставалась недовольна собой. Ее охватывало отчаяние, когда она вспоминала чванливого Владимирова. А как отнесутся к ней немецкие офицеры? Она встречала их в городе. Они не скрывали презрения к местным жителям. Даже солдаты вермахта, завидев офицеров, торопились уступить им дорогу на тротуаре, вытягивались во фронт, щелкали каблуками и вскидывали руки в нацистском приветствии.
От волнения руки делались деревянными. Она пыталась играть, но под непослушными пальцами мелодия превращалась в какафонию. Ею овладевала апатия, и она, как сквозь сон, пыталась понять, что это с ней происходит? Куда уносит ее течение, почему она не противится ему? Она представила суровое лицо отца, который, несомненно, не одобрил бы ее участие в театре и предполагавшемся музыкальном вечере.
Папа, мне и самой противно, но что делать? — оправдывалась она мысленно перед ним. Ни тебя, ни Андрея нет, с кем же советоваться? С Агнессой, Виктором? Но их ответы она заранее знала. С Машей? А поймет ли она меня?
В полной растерянности пошла Ольга на музыкальный вечер, испытывая при этом еще и страх перед немцами. Нерешительно постучала в дверь квартиры, которую занимал майор. Ее встретил Владимиров, на сей раз доступный и внимательный. Заметив испуг в ее глазах, засмеялся.
— Волнуетесь, сударыня? Значит, все будет в порядке.
Он проводил девушку в комнату и представил Штейнбруху.
— У нас еще есть время порепетировать, — произнес он на ломаном русском языке. — Господин Владимиров, опекайте пока вашу протеже.
И словно забыв об Ольге, Штейнбрух повернулся к Фурману и недовольно спросил:
— Что-то полковник опаздывает. Он вам ничего не говорил?
Тот отрицательно покачал головой.
А в это время Рокито, откинувшись на сиденье, безучастно смотрел в окно автомашины. Монотонно гудел мотор. Он вытянул ноги, потянулся до хруста в суставах. Настроение у него было приподнятое. Сегодня ему позвонил старый приятель полковник Енке, недавно назначенный адъютантом Канариса. Он поздравил Рокито с представлением к железному кресту с мечами. Пожелал ему успехов и, как бы между прочим, посоветовал провести какую-нибудь головоломную, в его стиле, комбинацию. Значит, Рокито там ценят и помнят. И все же у него невольно мелькнула мысль: ценят — прекрасно, но все же следует посоветоваться с Протце[10], другом Канариса.
Шеф «Ориона» преклонялся перед адмиралом и старался копировать руководителя военной разведки. Особенно его манеру держаться. Канарис даже во время длительных бесед умел молчать о тех вещах, которые следовало держать в тайне. Именно это и не нравилось Гейдриху в шефе абвера, а Ноймарку в Рокито. Полковник пожал плечами. Он, как и многие другие, не понимал, как Канарис и Гейдрих — совершенно разные люди даже внешне, — могли быть взаимно вежливыми на устраивавшихся совместных вечерах в доме адмирала на Долленштрассе в Зюденде[11], на которые приглашались старшие офицеры абвера, СД и гестапо. Несколько раз в числе приглашенных был Рокито. Он с интересом наблюдал, как адмирал играл с дочерьми Гейдриха и членами его семьи в крокет. Не только приближенные Канариса, но и Гейдрих не знали истинного отношения адмирала к обергруппенфюреру СС и какими мотивами тот руководствовался, поддерживая, пусть только внешне, добрососедские отношения с руководителем имперской службы безопасности.
Рокито, подражая шефу, завидовал ему. Еще бы! Канарису шел сорок седьмой год, когда он возглавил военную разведку третьего рейха. Шеф «Ориона» несколько раз был в небольшом кабинете адмирала, из окон которого сквозь каштаны виднелся Ландверский канал и Тиргартен, где руководитель военной разведки имел обыкновение каждое утро наслаждаться верховой ездой.
Полковник улыбнулся. Не только он подражал Канарису. Адмирал тоже копировал своего знаменитого предшественника полковника Николаи, портрет которого висел в его кабинете напротив портрета Гитлера. Ходили даже слухи, что не Николаи, а Канарис привлек Мата Хари к шпионской работе. Много было разговоров о находчивости и храбрости шефа абвера, который в первую мировую войну будто бы был арестован в Италии, как немецкий разведчик, что он задушил тюремного священника и в его одежде бежал. Поистине не знаешь, каким слухам верить! Именно это и создавало вокруг адмирала ореол таинственности, а также помогало ему: противникам и соперникам трудно было разобраться в его действительных помыслах и недостатках.
