— Друзья, наша Гретхен — прелесть! — продолжал восторгаться Рокито. — Невозможно спокойно слушать, как бедную, истерзанную душу преследуют видения... Вилли, дорогой, а как твоя флейта нежно пела о смущенном сердце любящей девушки...
— Удивительно хорошо стало на душе! — подхватил Фурман. — Музыка успокаивает нервы, смягчает очерствевшие на войне души.
Рокито с улыбкой посмотрел на Штейнбруха поверх поднятой рюмки с коньяком.
— Вилли, было бы приятно, если бы вы подготовили еще что-то такое, что напомнит нам дом, семью, родину.
— Что бы вы хотели послушать? — спросил майор.
— Попытайтесь с фрейлейн подготовить какую-либо часть из «Божественной комедии».
— Сложно... Но попытаемся, — неуверенно ответил Штейнбрух, не считая нужным посоветоваться об этом с Ольгой.
— Попытайтесь, Вилли, попытайтесь. — Рокито весь сиял. — Не могу забыть написанные на «Вратах ада» слова: «Через меня идет путь в град печали; через меня идет путь в вечное состраданье; через меня идет путь к осужденным...» — Он не преминул показать всем свою эрудицию и закончил: — Как грозно потрясает оркестр, возвещая: «Оставь надежду всяк сюда входящий».
Ольга понимала лишь отдельные слова из сказанного полковником. Владимиров заметил это, подсел рядом и тихо переводил.
Посматривая на холеного Рокито, подтянутого красавца с тщательно расчесанными ржавыми волосами Фурмана, сухого Штейнбруха, Ольга подумала, что они вовсе не страшные. Неприятное впечатление оставлял лишь мрачный гестаповец. Она перевела взгляд на подобострастно улыбавшегося Владимирова и усмехнулась про себя: как он смешон! И как я могла его бояться!
На столе стояли бокалы и открытые бутылки с вином, коньяком, закуска. Штейнбрух наполнил бокалы.
— Бахус, да будь благосклонен к нам! Прост[12], господа!
Хорошее настроение не покидало Рокито. Он обвел всех взглядом, отпивая из бокала. И тут его взгляд уперся в Ольгу. Он прищурился, словно прицелился, и приглушенно произнес:
— Посмотрите, господа, на ее глаза. Два мастерски обработанных янтаря.
Налил в бокал вина и подошел к оробевшей девушке, которой Владимиров успел перевести слова полковника.
— Полагаю, гостья не откажется от бокала рейнвейнского, — голос его звучал подкупающе.
Благожелательный тон Рокито придал Ольге смелость. Она выпила вино, закусила фруктами. И вскоре уже находилась в том удивительно приподнятом настроении, которое может создать музыка, вкусная пища и вино. От выпитого у нее слегка кружилась голова. Война отступила.
Несколько осмелев, Ольга призналась Рокито, что любит не только русских классиков. Ей очень нравятся Бетховен, Григ.
— Их музыка очаровывает.
— О, да, Бетховен — наша гордость, — поддержал ее Рокито.
Ему понравилась непосредственность девушки. При всей ее восторженности у нее не было и тени фальши.
— Фрейлейн, — обратился он к Ольге, — сыграйте еще что-нибудь.
Ольга откинула крышку пианино и положила на клавиши пальцы. Вначале зазвучали нежные напевы из григовского «Пер Гюнта». Затем тишину взорвали бурные половецкие пляски бородинского «Князя Игоря».
Рокито мягко пожал руку девушки в знак благодарности.
А Фурман предложил Владимирову исполнить русский романс.
— Эти романсы трогательны и помогают раскрыть нам загадочную душу славян.
Владимиров с гитарой в руке прошел на середину комнаты, сел на стул. Взял несколько аккордов и запел. У него был не сильный, но приятного тембра тенор. Немцы после окончания романса сдержанно похлопали. А Рокито с сарказмом произнес:
— У большинства моих...э-э... воспитанников самая модная песенка... Как это по-русски... «Мур-ка»!
— Полагаю, что господин Владимиров споет нам что-то из другого репертуара, — со смехом сказал Штейнбрух.
Заместитель бургомистра на мгновение задумался, взял несколько аккордов на гитаре и запел:
Постепенно от музыки перешли к разговору на другие темы. Ольга посмотрела на часы и ужаснулась.
— Что случилось? — осведомился Владимиров.
— Уже комендантский час, — выдавила она.
— Ха, эка невидаль! — усмехнулся он. — Вы забыли, сударыня, с кем вы?
Рокито заметил испуг девушки. Узнав, чем вызвано ее беспокойство, засмеялся и успокоил:
— Фрейлейн, вас проводят домой. — И, продолжая начатый с офицерами разговор, сказал: — Италия — страна грез, мечты!
— Итальянцы — макаронники! — неожиданно вмешался в разговор Шеверс. — Воевать не умеют. Им бы только песни распевать да за бабами, извините, бегать... Вояки! — и махнул рукой.
— Может быть, в какой-то степени, вы правы, — неохотно согласился Рокито.
В его глазах мелькнуло что-то хитро-злобное. Но он пригасил взгляд, опустив веки.
