— Согласен, но учтите, что они должны быть отрывочными.
— Сведения будут скупыми, но они заинтересуют партизан.
— Почему вы выбрали это село? — поинтересовался Майснер.
— Там недавно были распространены листовки против руководителей третьего рейха и вермахта.
Майснер подумал, что майор прав. Акция будет вполне оправдана. А Штейнбрух высказал мнение, что для убедительности отряду русской вспомогательной полиции желательно было бы придать небольшую группу солдат из зондеркоманды СД, поэтому он просил руководителя штаба ГФП переговорить об этом с Ноймарком. Решили также, что независимо от исхода акции связную не трогать.
От связной в отряде Карнаухова стало известно, что в село Пискуновку должен прибыть отряд полицейских, чтобы реквизировать у населения для немецкой армии продукты, одежду, конвоировать молодежь для отправки в Германию. Командование отряда разработало план операции по срыву полицейской акции. Заранее к селу выслали разведчиков для изучения обстановки. Меры предосторожности вызывались тем, что сведения были получены от случайного знакомого, какого-то безногого сапожника.
Шеверс плотнее прижал трубку к уху.
— Шарфюрер Кнайзель? Где он?
Недослушав, швырнул трубку. Потер пальцами виски и ощутил, что жилка учащенно пульсирует. Чем оправдана для него потеря Кнайзеля? Эта операция нужна была абверу для достижения своих целей. А ему? Он не спеша поднялся из-за стола, подошел к окну и увидел, как во двор въехали сани. Солдаты сняли с них тело шарфюрера и занесли в здание. Прибывшие с операции полицейские, жестикулируя, что-то объясняли толпившимся около них солдатам зондеркоманды. Шеверсу не хотелось видеть мертвого Кнайзеля, но долг службы заставил его сойти вниз, распорядиться о похоронах.
А в это время Дахневский докладывал по телефону об операции фельдполицайсекретарю внешней комендатуры ГФП-721. Тот спокойно отнесся к провалу операции и потерям в личном составе. Начальник полиции вздохнул с облегчением. Остался доволен и тем, что не бросили раненого Перепелицу и привезли в город. Жаль, если парень не поднимется. С ним он связывал определенные надежды выйти на подполье. Накануне он поручил Перепелице следить за его бывшей соученицей Машей Барцевич.
В кабинет вошел дежурный. Дахневский не любил, когда к нему заходили без предупреждения. Он уставился на него злыми глазами. А тот, зная вспыльчивый характер начальника, начал говорить так тихо, что трудно было что-то разобрать.
— Что ты там бельмекаешь? — гаркнул он.
— К вам, господин начальник, пришли.
— Кто?
— Отец полицейского Перепелицы...
— Старшего полицейского! Запомни! — заорал он на дежурного. — Пусть войдет.
Вошел седой мужчина с тщательно расчесанной бородой. Он нерешительно переступил с ноги на ногу и писклявым голосом, который не соответствовал его тучной фигуре, произнес:
— Господин начальник... вы уже знаете? — с трудом выговорил Перепелица-старший.
— Да, да, уже знаю... Печально. Но будем надеяться на божью волю.
Перепелица-старший перекрестился.
— Витя хочет вас видеть.
— Я и сам собирался к вам, — соврал начальник полиции. — Идем.
Дахневский вкатил свое полное на коротких ногах тело в комнату, в которой лежал раненый. Голова Перепелицы была в бинтах, сквозь них проступала засохшая кровь. Лицо бледное, глаза широко открыты, губы при вздохе выпячивались, казалось, он ими хватал воздух.
Начальник полиции поклонился матери раненого. Та встала. Уткнула заплаканное лицо в ладони и вышла в сопровождении мужа.
— Виктор, как ты?
— А, гос-с-с-подин нача-а-альник... — с трудом выдавил полицейский. Говорить ему было трудно, от напряжения на носу выступили капельки пота.
— Что ж это ты не уберегся?
Губы Перепелицы искривились в виноватой гримасе.
— Ты что-то хотел сказать, Витя?
— Да... Очень важное... Там... среди партизан видел знакомого... Помните... Ивницкий... Николай... Он в меня... стрелял...
Что-то забулькало в его горле. В широко раскрытых глазах застыли боль и ужас. Он стал чаще ловить воздух раскрытым ртом. Его губы зашевелились, но Дахневский не мог разобрать, что тот говорил. Он нагнулся еще ниже, почти прильнул ухом к горячим губам умирающего.
— У Ивницкого девушка... Маша Барцевич... о которой мы... говорили...
— Маша?
Перепелица больше говорить не мог. В подтверждение, что начальник правильно понял его, сомкнул веки. Он много сил отдал, чтобы сказать все это. Сознание его помутилось, и Дахневский понял — дальнейший разговор бесполезный. Поднялся и вышел. И только во дворе со страхом вспомнил, что о провале акции еще не доложил Шеверсу. Злой блеск в глазах гауптштурмфюрера действовал на него, как гипнотизирующий взгляд удава на зайца. При одном воспоминании о предстоящем разговоре с шефом городской СД засосало под ложечкой.
Гауптштурмфюрера он застал в комнате, где лежал убитый Кнайзель. Шеверс не сводил глаз с Пампуры, охваченной безумной надеждой воскресить мертвого.
— Молитесь богу, фрейлейн, — сочувственно сказал Шеверс на ломаном русском языке, — он уже соединился на небе с воинами, отдавшими жизнь за фюрера!
