Берлинский конгресс отчётливо продемонстрировал окончательное разложение «европейского концерта». И как говорилось в упомянутой телеграмме Гирса от 27 июня, процитировавшего слова государя, «аморальная коалиция Европы» чинила препятствия на каждом шагу.
Берлинский договор не разрешил национального вопроса ни одной из балканских стран. Его решения создали новые узлы межнациональных и межгосударственных противоречий. Под властью Османской империи остались албанцы, значительная часть греческого, болгарского, сербского и черногорского населения. Габсбургская империя расширила свои владения за счёт Боснии и Герцеговины. Под её господством продолжали оставаться румыны, сербы, словенцы и хорваты.
Делегаты европейских стран менее всего были озабочены положением и судьбами этих народов. Они преследовали сиюминутные интересы правящих кругов своих стран. Ни один из них не попытался заглянуть за горизонты ближайшего будущего. Они более всего стремились создать преграды российскому проникновению к Проливам. Для этого пошли на сговор, чтобы сохранить власть Турции над территориями с преобладающим христианским населением. Представители государств, называвших себя великими, навязали малым народам такие условия, которые не учитывали их подлинных национальных интересов. Они не спрашивали их об этом. Просто присвоили себе право распоряжаться судьбами миллионов людей и делить мир по своему усмотрению. Тем самым участники конгресса своими руками заложили мины замедленного действия под мир на Балканах, а, как показал дальнейший ход исторического развития, эти мины оказались под всем Европейским континентом.
Конгресс чётко и на многие десятилетия вперёд разделил мир в соответствии с цивилизационными предпочтениями. На нём проявилось стремление англосаксов и немцев блокироваться с многовековым противником христианских народов – Турецкой империей в интересах подчинения своей воле славянского мира.
С огромным трудом путём взаимных уступок и компромиссов российская и турецкая делегации во время переговоров в Сан-Стефано сумели найти баланс интересов двух воюющих сторон, а также освобождённых народов с их чрезвычайно сложной этнической и конфессиональной спецификой. Можно образно представить, что обеим делегациям удалось, вопреки огромным трудностям, выстроить внушительное и красивое здание. Но вдруг перед этим зданием появились участники Берлинского конгресса. Не считаясь со всеми сложностями и конструктивными особенностями, они, не особенно заморачиваясь о последствиях, одним махом разрушили его. И от здания, с такими жертвами и усилиями выстроенного в Сан-Стефано, остались лишь обломки.
Болгарию разделили не просто пополам, а на шесть частей. Княжеству оставили лишь треть округов, входивших в его состав согласно прелиминарному договору. Шесть округов отдали Сербии, одиннадцать – Румынии, шесть округов вернули Турции, часть округов отделили в западный район (Македонию) и 22 – в Восточную Румелию.
Как написал в своих воспоминаниях граф Игнатьев:
«…треть Болгарии отдали на эксплуатацию туркам, румынам, грекам, сербам и австро-венграм… Исход Берлинского конгресса подтвердил то, что я предвидел и предсказывал со времени моей поездки в Вену: изменение границ Болгарии и наши уступки были нужны Австрии и Англии прежде всего для того, чтобы уничтожить наше господствующее влияние на Балканском полуострове и легче востребовать от Турции под формой награды за защиту её мнимых интересов Боснию и Герцеговину для Австрии, а Кипр и право распоряжаться в областях с армянским населением для Великобритании».
Эту мысль, но по-своему, по-английски, подтверждает и лорд Лофтус, говоря об итогах Берлинского конгресса:
«Первой целью было разбить колоссальную Болгарию Сан-Стефанского договора, которая поглотила большую часть европейской Турции, включая продолжительную береговую линию Чёрного и Эгейского морей».
Оптимистические надежды, которые возникли у большинства народов Балканского полуострова в связи с победой русской армии, сменились глубокими разочарованиями. Особенно ярко это проявилось в многострадальном болгарском народе. В некоторых общественных слоях, преимущественно в интеллигентской среде, появились сомнения в искренней заинтересованности России в освобождении и защите христианского населения.
