Но император и его канцлер опасались народных волнений на Балканах, не без оснований остерегаясь нарушения стабильности в Европе и как следствие – подъёма антиправительственных акций в российских окраинах.
Была у них и оправданная тревога из-за возможной коалиции европейских стран, как во время Крымской войны, если Россия выступит против Турции.
Именно поэтому послу в Константинополе поступают указания содействовать скорейшему умиротворению «славянского революционного очага, который будоражил смежные провинции Австрии».
Вскоре в Вене создаётся «центр соглашения» для координации действий Петербурга, Вены и Берлина. В восставшие провинции Турции направляется комиссия в составе консульских сотрудников трёх стран с тем, чтобы коллективными усилиями содействовать прекращению восстания в Боснии, Герцеговине и Черногории. Но из этой инициативы ничего путного не получилось.
Не было согласия в интерпретации происходящего и среди российских послов.
В направляемых в Центр депешах Игнатьев твёрдо отстаивал самостоятельность действий России по дипломатическому давлению на Порту в урегулировании кризиса, чтобы не быть в роли «второй скрипки» политических интриг Андраши.
Противоположную позицию занимал посол в Вене Евгений Новиков, попавший под обаяние австро-венгерского министра.
Понимая настроения в российском внешнеполитическом ведомстве, он слал депеши, в которых утверждал, что в целях «противодействия социалистическому и революционному духу в Европе» России следует «принести в жертву некоторые проявления национальных симпатий к единоверцам в Турции».
Чтобы отвести от себя подозрения в отстаивании интересов Габсбургов, Новиков доказывал необходимость сближения с Австро-Венгрией, которое, по его утверждению, может быть противовесом германской гегемонии в Европе.
Если бы у него были источники, позволяющие знать о тайном сговоре Бисмарка и Андраши, то не питал бы он подобных иллюзий.
В доверительных беседах с султаном Абдул-Азизом и великим визирем Махмуд-пашой Игнатьев предложил для скорейшего урегулирования конфликта отстранить от власти губернаторов Боснии и Герцеговины.
С другой стороны, он склонял лидеров повстанцев к прекращению восстания, поскольку при сложившейся расстановке сил получить автономию было делом несбыточным.
Будучи дуайеном дипломатического корпуса в турецкой столице, Игнатьев решает пригласить на совещание послов великих держав.
После непростых дебатов ему удаётся добиться их согласия на совместные действия по урегулированию конфликта.
Но его усилия были торпедированы Бисмарком и Андраши.
Им-то хотелось чужими руками таскать каштаны из огня. К немалому удивлению Николая Павловича, их позицию поддержало российское министерство иностранных дел.
В самом деле, трудно было понять проявившийся дуализм Горчакова, который всемерно добивался реанимации «европейского концерта». Но в то же время, он дезавуировал достигнутое Игнатьевым согласие европейских послов действовать совместно по замирению восставших провинций.
Как человек деятельный и не имевший привычки останавливаться на полпути, Игнатьев настойчиво добивается от султана реформирования налоговой и правовой системы в славянских провинциях.
Султан издаёт ряд указов, которые ослабили налоговые нагрузки на население Боснии и Герцеговины, а также объявляли равные права всех подданных, свободу вероисповедания и обязательную публикацию законов на национальных языках.
Адбул-Азиз в приватных разговорах с российским послом обещал учредить комитет по контролю за деятельностью местной администрации, ликвидировать военные лагеря в Нише, Видине и Новом Пазаре, угрожавшие Сербии.
Он поручил своему комиссару начать переговоры с князем Черногории Николаем о территориальных уступках.
Александр II одобрил дипломатические усилия Игнатьева по облегчению положения балканских славян.
На очередной встрече с падишахом Николай Павлович с достоинством человека, приносящего приятную весть, сказал:
– Ваше величество, я имею честь с истинным удовольствием сообщить вам о положительной реакции моего государя императора на принятые вашим правительством меры по облегчению положения подчиненных вашему величеству христианских народов.
Неожиданной реакцией для Игнатьева стали слова падишаха:
– Вы можете сообщить вашему императору, что я готов к личной встрече с ним для продолжения переговоров по вопросам, представляющим взаимный интерес.
По сведениям, полученным Лофтусом от своего нового турецкого коллеги Кабул-паши – посла в Петербурге, султан будто бы «недопустимо разоткровенничался» с Игнатьевым, сказав ему:
– Я готов на такие реформы, которые бы сохранили мою суверенную власть при мирном сожительстве мусульманского и христианского населения. Я отвергаю любое иностранное вмешательство во внутренние дела моей страны, которые ведут к её распаду. Потому что это было бы глупым самоубийством, а я предпочёл бы умереть на своём троне.
Сразу же после этой аудиенции Игнатьев подготовил депешу в Петербург.
