К 6 сентября немцы переправили на плацдарм 2 танковых батальона и артиллерийский дивизион для усиления 111-й пехотной дивизии. Утром этого дня боевая группа полковника Отто Херфурта в составе двух пехотных батальонов 117-полка 111-й дивизии и 2 танковых батальонов развернула наступление в направлении Кизляра. Но германская атака не оказалась неожиданной. Наступающих бомбили самолеты 4-го воздушного флота, совершившие 420 налетов, обстреливали «катюши» и противотанковые орудия. Было потоплено семь паромов. Ночью понтонный мост атаковали У-2 из 599-го полка ночных бомбардировщиков и повредили его, но немцы быстро устранили повреждение. Им удалось расширить плацдарм, но не удалось прорвать советскую оборону. Впервые с начала кампании собственно на Кавказе с советской стороны стали применяться значительные танковые силы — до 60 танков в отдельных контратаках[284].
И. В. Тюленев вспоминал: «Однако враг все же форсировал Терек в районе Моздока. Гитлеровцы перешли в наступление на станицу Вознесенская и вклинились в оборону 11-го стрелкового корпуса. К исходу 5 сентября вражеские танки продвинулись на юг от плацдарма на 16 километров, подошли вплотную к подножью Терского хребта и стали взбираться по его северным склонам. Возникла серьезная опасность для Орджоникидзе и Грозного». Тюленев бросил против прорвавшихся немцев авиацию[285]. По его оценке, за сентябрь советские самолеты разрушили 22 немецкие переправы через Терек[286].
4 сентября настроение Гитлера переменилось к худшему. В этот день Энгель записал в дневнике: «Доверие к начальнику Генерального штаба утрачено. Последний впервые приступил к серьезной оценке состояния боевых сил. Начальник штаба прервался, и [Гитлер] отругал его: „кто вы такой, чтобы говорить это, Герр Гальдер, вы, который даже в Первую мировую войну занимал тот же самый вращающийся стул, и теперь читаете мне лекцию о войне, вы, который никогда не был награжден черным значком за ранение?“ Возмутительно. [Я] сказал генералу Хойзингеру, что начальник Генерального штаба должен сказаться больным, этот ущерб не восстановишь. Вечером ф[юрер] попытался обратить этот всплеск в шутку, проявив особое дружелюбие к Гальдеру»[287].
Но дни Гальдера на посту начальника Генштаба все равно были сочтены. 7 сентября Йодль вернулся из командировки в штаб Листа. По словам Энгеля, он «принес ясное понимание ситуации, подтвердив, что больше нет возможности сбросить русских с горной цепи и в море. Только гибкая тактика возможна в пределах возможного, и в этих рамках будет предпринята последняя попытка достичь Грозного и Каспийского моря посредством концентрации сил; но не Астрахани, так как сил для этого нет. Ф[юрер] с каждой минутой становился все более взвинченным, чувствуя провал наступления, сказал несколько резких слова в адрес службы снабжения и по поводу недостатка инициативы со стороны высокопоставленных армейских командиров, возлагал всю вину на ОКХ, начальника Генерального штаба и Йодля. Окончательный разрыв с Йодлем, который все еще пытается перенести основной удар исключительно на юг».
Энгель так прокомментировал этот инцидент: «Худший кризис с 1941 года: ф[юрер] разбушевался. Вечером неприятный спор между шефом и Йодлем, который упорно поддерживает мнение Клейста и Листа. У всех у нас сложилось впечатление, что ф[юреру] предстоит предпринять какие-то решительные шаги. Йодль был под огнем. [Фюрер сказал] слова, которые были вложены в его уста, теперь все изменится, он позаботится об этом, доверие исчезло, и поэтому он возьмет лично на себя все последствия. Ночью Шмундту: „я буду рад, когда избавлюсь от этой отвратительной оболочки и смогу поговорить по душам“».
