Когда-то двенадцатилетняя Миленка, егоза и хохотушка, розовощекая, как наливное яблочко, очень гордилась своей косой. Толстой, длинной, темно-золотистой: ни у кого из подружек-сверстниц такой не было. Теперь хозяйка стригла свою рабыню едва ли не под корень, как овцу, бережно собирая выцветшие пряди. Как-то раз, когда вештице пришла на ум охота поговорить не только с самой собой, она, криво усмехаясь, объяснила: волосы молодой девки – для ворожбы первое дело. Особенно если надобно чего-то попросить у хозяев Чернояра. Почти как горячая человечья кровь, которая недаром слывет самой угодной Чернобогу жертвой.
Когда Миленка только попала к вештице в лапы и даже наивно надеялась сбежать, ей казалось: она тронется рассудком от всего, чего в ту, первую, осень навидалась. Потом поняла: притерпеться можно ко всему. Даже к тому, что и жизнь твоя, и душа – игрушки в руках безумной нечисти, которая давно уже не человек. И в которой от человека осталась одна изуродованная Тьмой оболочка-плоть. А внутри этой оболочки сидит голодная тварь с Той-Стороны, насквозь чуждая живому и теплому человеческому миру и люто его ненавидящая.
Только вот пожалеть ту, кем некогда была хозяйка, у Миленки никак не выходило. Историю безумной Росавы она впервые услышала еще в детстве. Ох как права была бабка Глафира: тараканы в чистой избе не заведутся, а где сор да грязь во всех углах – туда и понабегут.
Миленка прикрыла глаза, который раз вспоминая бабушкин рассказ о злющей чернокосой красавице… но тут заскрипела, отворяясь, дверь.
В полуземлянку вполз тускло-серый свет осенних сумерек: в лесу уже темнело. В дверях возникла высокая женская фигура и бесшумно заскользила вниз над ступеньками, вырубленными в приставленном к порогу толстом бревне. Как призрак: лесенки босые ноги не касались.
Возвращение хозяйки из леса всегда заставало Миленку врасплох.
– Дело сделала?
Глухой, шипящий и надтреснутый голос, ненавистный до скручивающей нутро судороги, хлестнул Миленку, точно плетью.
– Сделала, матушка. Как ты велела.
Миленка очень старалась, чтобы голос у нее в ответ не сорвался, но он все-таки задрожал.
За дверью послышалась возня, и по лесенке, вслед за вештицей, скатились на четвереньках два бебока – как два больших паука, бегущих вприпрыжку за хозяйкой. Шлепая по земляному полу босыми ступнями и ладонями с когтистыми пальцами, мертвяки забились в угол, за коробы, подальше от очага и уставились оттуда на Миленку белесыми глазами-бельмами. Вместе с ними в жилище хлынула волна трупной вони и запах болотной тины.
Вештица склонилась над очагом. Дунула на угли – и те вспыхнули мерцающим зеленым огнем. Осветили седые нечесаные космы, распущенные по плечам, бледную кожу, черные круги вокруг глубоко запавших глаз и рваные, давно превратившиеся в тряпье рубаху и сарафан, сквозь прорехи в которых просвечивало голое тело. Зеленоватые всполохи делали хозяйку и саму похожей на вставшую из могилы покойницу.
– Покажи. – Она повернулась к Миленке.
Девушка шарахнулась к стене, но длинные и темные, цвета запекшейся крови холодные пальцы больно ухватили за подбородок. Вздернули его – и на Миленку уставились бесцветные глаза хозяйки. Немигающие, с черными точками зрачков. Вылинявшие до прозрачности радужки сливались с белками, и от взгляда этих глаз, что мерцали слюдой на когда-то красивом, а теперь наводящем жуть неживом лице, бросало в озноб.
Голова у Миленки снова закружилась, виски и лоб сжал ледяной обруч. Страшные глаза смотрели в самую душу и выворачивали ее наизнанку, без жалости вытаскивая наружу всё потаенное. Всё, что Миленка хотела скрыть…
