– А с чего я в избе сижу, а не слезы по подруженьке милой лью? С чего кисет отдала Ванюшке… подарок выстраданный… Вышивала-вышивала… Душу вкладывала, осени ждала…
Так бывает, от своих таишь, а чужому выложишь. Слез Алена пролила, захлебнуться впору. Только не по милой подруженьке Журавушке, а по себе и своей любви, горькой, долгой да безответной. Оказалось, что любит Аленка Кузьму, который сегодня на Журавушке и женится.
– Ты не думай, – всхлипнула девушка, утирая глаза, – не бросал меня Кузьма… Это я по нему сохну, он-то на меня ни разочка не взглянул даже. Все на Журавку свою, а она – на него. Вместе ж росли, семьями дружили. До зимы дядька Гордей с дядькой Лукьяном, отцом Журавкиным, почитай, братьями были.
– И что зимой стряслось? – спросил китежанин, облегчая рассказ. – Поссорились?
– Только с чего, не понять, – словно бы пожаловалась спутница. – Дядьку Лукьяна ровно одурманил кто. Нет, он и раньше прижимистый был, в урожайный год гнилого яблочка не выкинет, так то с испуга давнишнего. Он малым совсем был, когда у них, у Ежовичей то есть, изба со всем добром сгорела. В чем на улицу выскочили, с тем и остались. Корчмарь… отец дядьки Гордея погорельцев приютил, пока еще отстроились, добро нажили. Сейчас-то у них усадьба как бы не лучшая на деревне, но дядька Лукьян все равно каждую нитку считает, и к нему, такому, привыкли… Не любили, как Гордея или там воеводу твоего, но уважали.
– Бывает. И что же Лукьян Ежович натворил?
– Запретил Журавке за Кузьму идти, ни с того ни с сего. Говорит, жениха получше сыщу. На золоте пить-есть будете… Все, даже тетка Устинья, подумали, шутит он так. Не по-доброму, конечно, но он и прежде гадости понарошку говорил, мало ли? Да только он всерьез. Журавка ему, что люб ей Кузьма, только дядька Лукьян…
– Уперся, – подсказал Алеша. – А не могло быть, что его и впрямь одурманили?
– Кто? – Слегка успокоившаяся девушка вновь всхлипнула. – Зимой дело было, чужих никого, а у нас всегда все… по-доброму.
– Да, у вас все по-доброму, вижу. Дальше-то что?
Дальше взбрыкнувший Ежович запер посмевшую ему перечить дочку в избе и вдребезги разругался с, как тогда думалось, несостоявшейся родней. В селе подивились, поахали да и занялись своими делами, а бедолага Алена, понадеявшись на чудо, принялась расшивать кисет. Ясное дело, чтоб насыпать орехов да поднести на вечерках своему ненаглядному.
– Ну не казался он несчастным, – будто оправдывалась бедняжка, – вот я и подумала… Отцы сосватали, отцы и передумали, жениться-то все равно надо, так я… не хуже других. Стерпится, слюбится, я бы его… для него… Слушай, пойду я! Я ведь больной сказалась, чтоб не видеть, как Кузьма Журавку в избу поведет. Пусть у них все хорошо будет.
– Пусть. Выходит, Лукьян снова передумал? Раз свадьбу таки играют.
– Какое там! – Девушка дернула свои бусы, но нитка оказалась хорошей, выдержала. – Тайком они все устроили. Тетка Устинья помогла, мать Журавкина. Нет, сперва хотели по-честному: сватов заслали, так дядька Лукьян их даже на двор не пустил, на улице говорили. Я сама слышала. Сваты всё как водится, дескать, у вас товар, у нас купец, а дядька Лукьян будто с цепи сорвался. Как закричит, что не для того дочек растил и не видать нищебродам его золота…
– Золота, значит? – ухватился за напрашивающееся объяснение Охотник. – А не мог он клад найти?
– На Фомкины горки он и впрямь хаживал, – припомнила Алена. – Только, если б добыл что, на селе бы прознали. Такое не скроешь. Мамка моя думает, он Журавку за воеводу твоего прочил, за Тита Титыча. Он-то к ним завсегда захаживал, гостинцы носил.
– Может, и так. – Денежки у воеводы водились, хоть и не такие, чтоб пить-есть на золоте. – Так прогнал, говоришь, Ежович сватов?
– Прогнал, – девушка в который раз утерла слезы.
Пора было ее отпускать, не ровен час увидит кто «болящую» под березкой с чужаком за руку. И не помочь ведь горемыке, не объяснить ничего, а объяснишь, того хуже. Многим проще в реку броситься, чем в безответной любви признаться.
– Спасибо тебе, Алена, за рассказ, – было дело, таскал он с собой для красных девиц платки да колечки, надо бы опять возить. – И впрямь иди, раз уж хвораешь. Спасибо тебе за кисет, память будет.
– Я не…
– Память о том, что малых да немощных защищать надо. А ведьмы из тебя и впрямь не выйдет, это я тебе как Охотник говорю. Злости в тебе нет и зависти, а без них к Тьме не сунешься.
Аленин взгляд китежанин спиной чувствовал долго, но не обернулся, думал о Ежовиче. То, что люди порой дурить начинают, не новость, только зачем было себя перед всей деревней позорить, сватов от добрых людей не пускать? Боялся, что дочка, отца не послушав, рушники подаст, ну так запер бы в подклет, сказал, что болеет, налил бы по чарке да и выпроводил с почетом. Глупо… Разве что скрывал Ежович что-то или кого-то. Золото вот приплел, с чего – тоже неясно. Стоян говорит, Огнегор за дорогу в Лукоморье монет не пожалеет, а прознатчикам есть, спать где-то надо. Летел же к кому-то мурин…
