Кожаная пастушья плеточка с ременной петлей на крепкой ясеневой рукояти валялась тут же, у тела. Втоптанная в землю. Сперва Каталушке показалось, что наступил на нее тяжелый сапог… но нет, на след сапога отпечаток, оставшийся на земле, не походил совсем. Его оставило копыто – раздвоенное, как у леших. Только, если глаза не обманывали лесавку, подкованное. Подкова, видать, тоже была странная какая-то, вроде бы шипастая.
– Кто… содеял-то такое?.. – прошептал Каталушка, дрожмя дрожа как осиновый листок.
Зрачки лешего, злого и мрачного, как грозовая туча, сузились.
– Худы это были, – отрывисто рыкнул Берестяй.
Он уже осматривал другие следы на поляне, и полумедвежье-получеловеческое лицо, заросшее серой шерстью, на глазах каменело.
– Текри, – бросил наконец леший. Точно выругался черным словом. – С десяток. Быстро шли… и, видать, волшба их прикрывала чья-то сильная. Не то кто-нибудь из наших непременно бы погань почуял – да мне доложил… Наткнулись на мальца да на его коров, ну и… свежатины добыть решили.
Теперь глаза Берестяя полыхали, как изумрудные уголья. Ярым и страшным пламенем. Лесавку, поймавшего этот взгляд, так и потянуло свернуться-сжаться в клубочек.
Сунув два когтистых пальца в пасть, леший громко свистнул. Переливчато – и так, что с березок на краю луговины посыпалась листва. По лесу пошло гулять гулкое протяжное эхо, застонал в кронах ветер, залепетали что-то сбросившие осеннюю дрему кусты.
Помощники, которых созывал Берестяй, долго себя ждать не заставили. Замерший неподвижным столбиком Каталушка не отрываясь глядел, как они заполняют луговину. Деревяники – шагающие на ногах-корнях замшелые сучковатые колоды, поросшие грибами-трутовиками, на вид неловкие да неуклюжие, но, когда надо, способные цепко оплести корнями врага и выпить досуха. Кустины-кущаники – младшие братья деревяников, похожие на растрепанные метлы: руки-ветви этих лесожилов, вцепившись в жертву, уже ее не выпустят. Листовики – юркие да шустрые, смахивающие на охапки пестрой осенней листвы, из которой торчат темные глазки-орешки…
Каталушка хорошо знал, каким грозным может быть в бою это причудливое лесное воинство. Знал и то, сколь люто ненавидит оно худов, стремящихся извратить и загадить землю Белосветья и несущих всему живому ужас и смерть… Это людям неведомо, какие битвы, скрытые от человечьих глаз, случаются в чащобах меж лесожителями и Чернобожьими тварями. А Старошумье и Вышегорье таких битв успели повидать немало.
– Возьмешь двух деревяников, Шуршала, – отнесете Никитку в село, – приказал Берестяй одному из листовиков. – К знахарю тамошнему, ты его знаешь. Негоже мальчонке тут-то лежать. Объяснишь, что случилось… Мы с людьми в мире живем, но смертоубийство в нашем лесу приключилось, нам и ответ держать.
Щенок, прижавшийся к телу хозяина, словно понял, что велел леший. Тоненько завыл, и в плаче задравшей к небу морду собаки звучали такие тоска да мука, что Каталушка аж опять захолодел.
– А ты, – повернулся Берестяй к лесавке, – к батюшке Боровладу поспешай и не мешкай. На праздник я приду, но главное – обскажи ему всё как есть, как видел. Пусть за владениями своими следит в оба. Неспроста худы в наших краях снова объявились. Зачастили они по Руси шастать, не к добру это.
А потом хозяин Воронова леса снял с перевязи дубину. В могучих лапищах она казалась перышком.
– Этот десяток текрей недалеко ушел, – прорычал леший своему воинству. – И не уйдет теперь. В погоню!
Осень – пора свадеб. Как заслышатся над убранными полями кличи обережных журавлей, так веселье и начинается, были бы красна девица да молодец-удалец! Чем гостей потчевать, найдется, а нет – сами гости и принесут, молодым на радость, себе в удовольствие. В селе Светлые Ручьи, с которым Тригорская застава который год жила душа в душу, имелись и жених с невестой, и лучшие в округе меды. Не смени Великий Князь воеводу, гуляли бы сейчас ратники с сельчанами, но Несмеяна застолий не одобряла, а сшибка с разбойниками поленицу сразу и разозлила, и оскорбила. Воину угодить в ловушку всегда зазорно, а тут людей потеряла, коней не сберегла, да и сама уцелела лишь чудом, какой уж тут праздник! Вместо свадьбы тригорцы кто в дозорах сухари ключевой водой запивал, а кто на ратном дворе соломенные чучела копьями тыкал.
В Светлые Ручьи отправились лишь старый воевода с молодым Охотником. Стоян отговорился срочными письмами в Великоград и Китеж. Уважавший и князя, и писанину Тит Титыч объяснению поверил, Алеша – нет, но смолчал. Если напарник захочет, как-нибудь сам расскажет об истинной причине… не на трезвую голову, само собой.
Сам Алеша приглашение принял с охотой: помотаться по округе он так и так собирался. Торчать на заставе бывшему княжьему богатырю хотелось немногим больше, чем проворонившему собственное счастье Стояну гулять на чужой свадьбе, да и понять, откуда и зачем принесло в Тригорье давешних разбойничков, не мешало.
